Мажоры отправили его сына в больницу и думали, что откупятся! Они не знали, что этот тихий отец — ветеран спецназа…

Утром состояние Ильи немного стабилизировалось, хотя он по-прежнему находился в глубокой медикаментозной коме. С первыми лучами солнца Максим покинул больницу и поехал прямо в частную гимназию. «Новая Генерация» выглядела как роскошный загородный клуб, а не как школа: новейшие спортивные площадки, идеальные газоны и собственная ледовая арена дерзко сверкали в утреннем свете.

Кабинет директора Артёма Винниченко располагался на втором этаже административного корпуса. Его стены были плотно увешаны фотографиями хоккейных команд и многочисленными благодарностями от меценатов. Сам Винниченко оказался лощёным мужчиной лет пятидесяти, в идеально подогнанном костюме, который стоил значительно больше, чем годовая зарплата обычного учителя. У него был глубокий загар человека, только что вернувшегося с элитного горнолыжного курорта.

Когда Максим вошёл в кабинет, директор оторвал взгляд от монитора. В его глазах промелькнуло что-то неуловимое — то ли раздражение, то ли холодный, заученный расчёт.

— Господин Гончар. Я так и думал, что вы сегодня зайдёте. Это ужасная, просто беспрецедентная ситуация. Мы все глубоко обеспокоены.

— У моего сына проломлен череп, — ровно и тихо сказал Максим, не садясь в предложенное кресло.

— Да, и мы все искренне молимся за его скорейшее выздоровление. Ребят, которые фигурируют в этом инциденте, временно отстранили от тренировок до завершения внутренней проверки. Поверьте, мы относимся к таким вещам максимально серьёзно.

— Семеро игроков, — голос Максима был похож на натянутую стальную струну. — Все значительно крупнее Ильи. Все — тренированные спортсмены. Они били его, пока он не перестал шевелиться, а потом продолжили добивать. Это не инцидент, это покушение на убийство.

Винниченко примирительно развёл над столом свои ухоженные руки с идеальным маникюром.

— Из того, что мне доложили кураторы, это была обычная подростковая ссора, которая, к сожалению, зашла слишком далеко. Вы же понимаете: юношеский максимализм, гормоны, спортивная агрессия. К сожалению, такое иногда случается даже в лучших заведениях.

Он сделал сочувственное лицо, но в его голосе не было ни капли настоящего сожаления.

— Никто не хотел такого трагического финала. Но, повторюсь, такие вещи случаются, когда дети не умеют контролировать эмоции.

Максим повторил его последние слова, глядя директору прямо в глаза, не мигая:

— Мой сын лежит на аппарате искусственного дыхания.

— Я прекрасно понимаю ваше отцовское возмущение, Максим Сергеевич. Но мы должны позволить компетентным органам спокойно во всём разобраться. Полиция уже ведёт следствие, мы предоставляем им всю необходимую информацию.

— А как насчёт записей с камер наблюдения вашей гимназии? Как насчёт показаний свидетелей, которых запугали?

— Всё это сейчас тщательно изучается нашими юристами, — Винниченко откинулся на спинку кожаного кресла, и к нему мгновенно вернулась самоуверенность. — Позвольте мне быть с вами абсолютно откровенным. У этих семерых юношей впереди блестящее будущее. Престижные университеты, зарубежные гранты, профессиональный спорт.

Директор сделал многозначительную паузу, словно давая Максиму время осознать масштаб проблемы.

— То, что произошло — это трагедия для вашей семьи, бесспорно. Но разрушение жизней семерых перспективных юношей никоим образом не поможет вашему сыну выздороветь. Нужно мыслить рационально.

Максим медленно поднялся. Винниченко внимательно наблюдал за ним, и на краешках его губ заиграла едва заметная, снисходительная улыбка.

— И это всё? Вы не будете кричать, бить кулаком по столу, угрожать? — улыбка директора стала шире и наглее. — Что ты собираешься делать, вояка? Это тебе не какой-нибудь полигон, где ты привык отдавать приказы.

Он самодовольно поправил галстук.

— Это столица. У нас тут работают законы, связи и процедуры. У этих ребят есть права. А у их родителей есть лучшие адвокаты в городе. Ты ничего им не сделаешь.

Максим смотрел на него долгую, гнетущую секунду, запоминая каждую черту этого самодовольного лица.

— «Вояка», — тихо произнёс он. — Очень оригинально.

Он развернулся и вышел из кабинета, не добавив больше ни слова.

Следующие двадцать четыре часа Максим не выходил из больницы. Илья оставался без сознания. Нейрохирург объяснил, что отёк мозга должен существенно уменьшиться, прежде чем они смогут делать какие-либо прогнозы относительно когнитивных функций. Оставался страшный риск необратимых нарушений.