Мажоры отправили его сына в больницу и думали, что откупятся! Они не знали, что этот тихий отец — ветеран спецназа…
Двадцать лет службы в элитном подразделении Сил специальных операций оставляют на человеке отпечаток, который невозможно смыть никакой гражданской жизнью. Максим Гончар в совершенстве овладел искусством сна, во время которого мозг никогда не отключался полностью. Даже теперь, спустя несколько лет после вполне заслуженного выхода в отставку, малейшее изменение в окружающем пространстве мгновенно вырывало его из состояния покоя.
Когда телефон на тумбочке коротко и резко завибрировал ровно в 14:47, это не было простой случайностью. Для натренированной психики ветерана это прозвучало как боевая тревога.
Он бросил молниеносный взгляд на экран. Звонили из гимназии, где учился его сын Илья. Был разгар учебного дня.
— Господин Гончар? — голос женщины на другом конце связи заметно дрожал, она едва сдерживала панику. — Это Татьяна Николаевна, классный руководитель. С Ильёй… случилась беда. Вашего мальчика сейчас срочно везут в Центральную городскую клиническую больницу. Скорая уже в пути.
Максим был на ногах ещё до того, как учительница договорила фразу. Его рука автоматическим, отработанным годами движением подхватила ключи от автомобиля.
— Что конкретно произошло? — сухо и резко спросил он. Его голос звучал абсолютно ровно, хотя в кровь уже ударил мощный поток адреналина.
— Это… это старшеклассники из гимназической секции хоккея, — запинаясь, произнесла женщина. — Несколько ребят из команды. Максим Сергеевич, всё выглядит очень плохо. Врачи говорили о тяжёлой черепно-мозговой травме.
Путь до больницы, который в киевских пробках обычно занял бы не меньше сорока минут, Максим преодолел за пятнадцать. Его руки крепко сжимали руль, не выдавая той страшной эмоциональной бури, что разрывала грудь. Однако мозг уже работал в привычном тактическом режиме: оценивал угрозы, просчитывал время, выстраивал алгоритмы действий. Это были те самые холодные алгоритмы, которые он всегда надеялся оставить в прошлом, подальше от мирных улиц родного города.
Люминесцентные лампы в длинном коридоре реанимационного отделения гудели на той самой стерильной, раздражающей частоте, которая неизбежно вызывает головную боль. Максим уверенным, тяжёлым шагом прошёл по коридору и замер у большого смотрового окна палаты интенсивной терапии.
По ту сторону толстого стекла лежал Илья. Парню было семнадцать, но сейчас эта неподвижная фигура на белых простынях казалась совсем маленькой, едва похожей на его сына.
Сложная, жуткая паутина из прозрачных трубок и проводов тянулась к его телу. Ритмичное шипение аппарата искусственной вентиляции лёгких делало за Илью то, с чем сейчас не мог справиться его собственный организм — дышало. Левая часть лица сына превратилась в сплошной отёк, темнея багровыми синяками, которые скрывались под плотным слоем белоснежных бинтов.
— Господин Гончар? — к нему бесшумно подошла дежурная медсестра. На бейдже значилось: «Оксана, старшая медицинская сестра». — Состояние вашего сына удалось стабилизировать, но следующие двое суток будут критическими. Компьютерная томография показала серьёзное повреждение свода черепа.
— Кто ведёт его случай? — спросил Максим, не отрывая взгляда от окна.
— Заведующий отделением нейрохирургии. Он один из лучших специалистов в городе.
— Как именно он получил эти травмы? — голос бывшего военного был глухим и абсолютно безэмоциональным. Это была нерушимая стена контроля, сдерживавшая разрушительное цунами родительского отчаяния.
Оксана нервно передёрнула плечами и посмотрела в сторону полицейского, который разговаривал с врачом у сестринского поста.
— Делом уже занимается следователь Ковальчук. Но… из того, что говорили врачи скорой, нападавших было много. У мальчика переломы рёбер, сильные ушибы внутренних органов и травма головы. Максим Сергеевич… его били. Очень жестоко и целенаправленно.
