Сестра украла моего жениха и хвасталась богатством прямо на похоронах мамы. Но она не знала, кем стал мой новый муж… Её реакция бесценна!

Максим протянул руку и нажал серебристую кнопку интеркома на своём столе.

— Диана, зайди, пожалуйста.

Через секунду в дверях появилась ассистентка. Она упорно сверлила взглядом дорогой паркет, боясь даже моргнуть в мою сторону.

— Проводи Соломию к лифту, — сухо скомандовал он. — Она немного расстроена.

— Я сама найду выход, — бросила я, чудом удерживая остатки собственного достоинства. Хотя моё сердце уже разлетелось на тысячу кровавых, острых осколков прямо там, на том безупречном ковре. — Вы двое стоите друг друга.

Дорога вниз в стеклянном панорамном лифте прошла как в густом, липком тумане. Когда я наконец добралась до своей машины на подземной парковке, слёзы, которые я так отчаянно сдерживала, прорвали плотину. Они душили меня настолько сильно, что я физически не могла вдохнуть воздух. Я совсем не помню, как доехала домой сквозь киевские пробки. Единственное, что навсегда отпечаталось в памяти — как я лежу на холодной кафельной плитке в ванной своего лофта, свернувшись в позу эмбриона, и звоню маме. Я выла в трубку каким-то раненым, звериным голосом, едва выговаривая слова сквозь рыдания.

Родители примчались ко мне уже через сорок минут — какое счастье, что в тот день они как раз приехали в столицу по делам, связанным с маминым лечением. Они открыли дверь своим ключом, потому что у меня просто не было сил подняться с пола. Мама села рядом, прижала мою голову к своей груди и укачивала меня, пока я, захлёбываясь, вываливала на них всю эту уродливую, грязную правду. Папа же мерил шагами гостиную. С каждой моей фразой его лицо становилось всё темнее, наливаясь страшным гневом.

— Я этого подонка собственными руками разорву, если он ещё раз хотя бы на километр приблизится к нашей семье, — процедил папа сквозь стиснутые зубы. Его голос дрожал от глухой, ледяной ярости, которой я никогда раньше в нём не слышала.

— Володя, прошу, только не сейчас, — тихо остановила его мама, хотя её собственные губы превратились в тонкую, бескровную линию боли.

Следующие несколько дней слились в сплошную, изнурительную агонию. Мама взяла на себя самое страшное: она обзванивала подрядчиков, отменяла аренду загородного комплекса, извинялась перед декораторами и кавер-бэндом. Отец занимался сухими финансовыми вопросами и расторжением предварительных договоров.

Вернуть кольцо я поручила курьеру. Я физически не могла заставить себя поехать в элитный столичный ЖК «Печерская Корона», где мы с Максимом планировали вить наше семейное гнездо. Но то, что произошло дальше, добило меня окончательно. Максим прислал мне на электронную почту официальный лист по поводу «раздела общих расходов на ремонт». Текст был жесток в своей бездушной деловитости. А в конце он вскользь отметил, что мои личные вещи уже упакованы в коробки, потому что «Алина любезно помогла провести инвентаризацию», чтобы я могла забрать их у консьержа.

Через общих знакомых в киевской IT- и креативной тусовке я ежедневно получала новые порции этой ядовитой боли. Оказалось, что Алина уже активно перевозила туда свой гардероб. Она бесстыдно выкладывала в Instagram сторис, где раскладывала свою косметику на тех самых мраморных полках в ванной, которые я ещё месяц назад заказывала в Италии для нас с Максимом.

Сплетни разлетелись по нашему кругу общения со скоростью лесного пожара. Некоторые настоящие друзья, как Христина, встали за меня стеной, мгновенно оборвав с этой парой все контакты. Но другие… другие тихонько, по-трусливому перешли на сторону Максима. Они оправдывали свою бесхребетность его «полезными связями», влиянием на рынке и деньгами. Несколько девушек признались, отводя взгляд, что давно замечали откровенный флирт между моей сестрой и моим женихом, но «не хотели раздувать скандал» и лезть не в своё дело. Их молчаливое согласие жалило почти так же глубоко, как и само предательство.

Моя мама оставалась моим единственным надёжным якорем в этом эмоциональном шторме. Она ежедневно привозила мне горячие домашние супы в судочках, когда я сутками не могла заставить себя проглотить ни крошки. Она часами сидела на моей кухне, выслушивая мои заплаканные, цикличные монологи, и оставалась ночевать на диване, когда тишина пустой квартиры начинала меня откровенно пугать.

Но материнское сердце Ольги Львовны разрывалось надвое. Несмотря ни на что, она снова и снова предпринимала отчаянные попытки склеить то, что осталось от нашей семьи. Она упорно приглашала нас с Алиной на общие семейные обеды в их съёмной киевской квартире, куда родители временно перебрались из-за лечения. Эти встречи каждый раз превращались в настоящую пытку: они заканчивались либо удушливым, ледяным молчанием, либо истерическими ссорами.

На одном из таких ужасных воскресных ужинов нервы Алины наконец не выдержали. Я в очередной раз демонстративно проигнорировала её попытку передать мне хлеб, и она взорвалась:

— Ты всегда, всю свою жизнь получала всё первой, Солю! Абсолютно всё! Лучшие оценки в школе, бюджетное место в университете, самую крутую должность креативщика, этот пафосный лофт! Все всегда гордились только нашей идеальной Соломийкой! Но хоть раз в жизни я тебя опередила. Я получила это первой!

— Мой жених не был переходящим кубком, который нужно было выиграть в соревновании, — тихо ответила я, чувствуя, как под столом мелко дрожат мои руки. — Он был живым человеком. Мужчиной, которого я искренне любила и которому доверяла свою жизнь.

Мама с резким, звонким щелчком положила серебряную вилку на фарфоровую тарелку.

— Алина, немедленно закрой рот и попроси прощения у сестры. В ту же секунду.

— За что?! — сорвалась на визг сестра. — За то, что я наконец сказала вслух правду? Максим выбрал меня. Он теперь любит меня!

Я молча поднялась из-за стола. Льняная салфетка соскользнула с моих колен и бесшумно упала на паркет.

— Я больше не могу в этом участвовать, мама. Прости меня.

Это был последний семейный ужин, за которым мы когда-либо сидели вместе с моей сестрой.

Этот хронический, ядовитый стресс оставил страшный отпечаток на здоровье отца. Его давние проблемы с сердцем резко обострились. Пришлось покупать горсти новых европейских препаратов и постоянно возить его по столичным кардиологам. Моя мама, казалось, постарела на десять лет за каких-то несколько месяцев. Глубокие, скорбные морщины залегли вокруг её глаз — это было прямым следствием её тщетных попыток удержать нашу семью от окончательного, безвозвратного распада.

Где-то через полгода после того, как я застала их в кабинете Максима, я рухнула на своё абсолютное эмоциональное дно. Мой психотерапевт официально диагностировал тяжёлый депрессивный эпизод и очень осторожно, но настойчиво заговорил о необходимости перехода на медикаментозную поддержку антидепрессантами.

Моя любимая работа, которая всегда была моим безопасным убежищем, полетела к чертям. Я не могла сфокусироваться на технических заданиях, безбожно срывала дедлайны, а потом случилась настоящая катастрофа. Я полностью провалила критически важный питчинг для крупного международного клиента нашего агентства. Я просто замерла посреди презентации перед советом директоров, глядя на слайд, и не смогла связать двух слов.

Мой руководитель, чрезвычайно мудрый и понимающий человек, вызвал меня к себе в кабинет и мягко предложил взять длительный отпуск. Однако я чётко осознавала: если я останусь в Киеве, где каждая кофейня на Подоле, каждый перекрёсток и каждая пробка дышат воспоминаниями о Максиме, я просто не выживу.