Генералы приказали ждать, пока командира казнят. Но эта девушка-капитан пошла одна против 20 наёмников и повергла всех в шок…
Они быстро осмотрели внутренний двор и запрыгнули в тяжёлый трофейный внедорожник контрабандистов, ключи от которого счастливым образом остались в замке зажигания. Соломия села за руль, ударом ноги выбив остатки стекла из дверцы, а Тарасенко развернул портативную рацию на приборной панели, настраиваясь на частоты украинских подразделений.
Двигатель мощно взревел, и машина вырвалась за ворота базы как раз в тот момент, когда огромное красное солнце полностью поднялось над горизонтом, заливая воды лимана ослепительным светом.
Пятнадцать минут бешеной езды по бездорожью показались Соломии вечностью. Тяжёлый внедорожник подпрыгивал на выбоинах, оставляя за собой густое облако жёлтой степной пыли. Она крепко сжимала руль, то и дело поглядывая в зеркала заднего вида, но преследователей не было. Синдикат был полностью деморализован и обескровлен.
Тем временем полковник Тарасенко вышел на закрытую частоту оперативного командования «Юг». Он чётко продиктовал их координаты, запросив срочную воздушную эвакуацию.
Вскоре горизонт разрезал грохот винтов. В безоблачном небе появились два ударных вертолёта с украинскими трезубцами на бортах. Они сделали широкий круг над внедорожником, беря его под надёжную защиту, а следом за ними, поднимая вихри сухой травы, на дорогу сел массивный эвакуационный борт.
Как только они забежали по аппарели внутрь и тяжёлые металлические двери закрылись, вертолёт стремительно набрал высоту. Лишь в этот момент Соломия почувствовала, как бешеный адреналиновый шторм, державший её тело в тонусе последние несколько часов, внезапно отступил. На его место накатила свинцовая, сокрушительная усталость. Каждая мышца болела, в ушах до сих пор стоял звон от взрывов, а пальцы, сжимавшие оружие, свело судорогой.
Молодой борттехник молча протянул ей пластиковую бутылку с водой. Соломия сделала несколько жадных глотков. Через иллюминатор она видела, как территория лимана и заброшенного комбината превращается в крошечное серое пятно среди бескрайнего пространства. Через несколько часов аналитики из штаба будут до миллиметра изучать каждый метр той базы через камеры разведывательных дронов. Они будут считать нейтрализованных наёмников и ломать головы над тем, как один оперативник смог выполнить работу полноценной штурмовой роты.
Тарасенко сидел напротив. Его лицо было бледным, запястья растёртыми до крови, но в глазах уже читался холодный ум штабного стратега. Он перекричал грохот турбин:
— Ты же понимаешь, Стрела, что они сожрут тебя живьём? Завадский лично потребует сорвать с тебя погоны за такое вопиющее неповиновение.
— Знаю, господин полковник, — спокойно ответила Соломия. — Возможно, отдадут под трибунал. А возможно, просто спишут в запас. Я готова к любым последствиям. Оно того стоит. Я бы не смогла жить, зная, что оставила вас там из-за бумажных инструкций.
Он наклонился ближе, чтобы она услышала каждое слово.
— Три года назад я требовал от тебя доказать, что ты достойна быть в элите. Сегодня ты доказала, что являешься лучшим офицером, которого я когда-либо видел в деле. И знаешь что? Мне абсолютно плевать на уставы, когда речь идёт о спасении своих. У тебя были навыки, ты оценила риски и пошла в бой. Именно это делает нас настоящими военными, а не функционерами в погонах.
Слова полковника пробили ту эмоциональную броню, которую Соломия держала все эти часы. К горлу подступил тугой комок, но она лишь молча кивнула, глядя в пол.
— Пока не спеши благодарить, — горько усмехнулся Тарасенко. — Впереди у нас ад служебных расследований. Но когда меня вызовут на комиссию, я скажу им одно: любой командир отдал бы правую руку, чтобы иметь такого бойца в своём подразделении.
Прогнозы полковника оправдались на все сто процентов. Следующие три дня превратились в бюрократическую пытку. Расследование проводили в закрытом комплексе в Киеве. Соломия часами сидела в кабинетах без окон, отвечая на одни и те же вопросы следователей военной прокуратуры и генералов Сил специальных операций.
Майор Завадский был вне себя от ярости. На слушаниях он размахивал распечатками инструкций, доказывая, что действия капитана Шевчук поставили под угрозу репутацию всего ведомства. Он кричал о нарушении субординации, самовольном оставлении части и неоправданном риске.
Однако цифры и факты говорили сами за себя. Кадры с беспилотников, которые отправили на зачистку территории, показали безупречную тактическую картину. Двадцать ликвидированных профессиональных боевиков международного синдиката. Ни одной жертвы среди гражданских. Ни одного потерянного украинского бойца. Захвачены важные документы контрабандистов. И главное — спасён полковник Тарасенко. Даже самые ярые критики были вынуждены признать: если бы они ждали официального согласования штурма, командир бы погиб.
Сам Тарасенко выступал перед комиссией более двух часов. Он не оставил от аргументов Завадского камня на камне. Полковник заявил, что враг был профессиональным и беспощадным, и что капитан Шевчук действовала не как разъярённый мститель, а как хладнокровный и гениальный тактик, использовав фактор внезапности на все сто процентов.
На третий день её вызвали в кабинет председателя комиссии — генерал-лейтенанта Андрея Волянюка. Это был человек-легенда, жёсткий руководитель, не прощавший ошибок.
Соломия вошла, вытянулась и отдала честь. Волянюк сидел за массивным столом, листая её личное дело. Его лицо напоминало высеченную из гранита маску.
— Капитан Шевчук. То, что вы устроили на том комбинате, было вершиной безрассудства. Вы нарушили более сорока пунктов устава, проигнорировали прямой приказ командира базы и поставили под удар оперативную секретность, — голос генерала был тихим, но от него веяло холодом.
— Так точно, господин генерал.
— В то же время… — он поднял на неё взгляд. — Это была самая гениальная демонстрация индивидуального боевого мастерства, о которой я читал в отчётах за последнее десятилетие. Вы спасли моего лучшего командира и уничтожили ячейку синдиката. По всем правилам я обязан отправить вас под военный трибунал.
— Я готова к этому, господин генерал.
