«Не иди под венец, пока не проверишь его авто», — посоветовала мне гадалка во дворе. Находка заставила её замереть…

Пронзительный осенний ветер безжалостно хлестал улицы Киева, загоняя прохожих в теплые кофейни и подъезды. Он был настолько сырым и ледяным, что, казалось, имел единственную цель — пробраться под тонкую ткань тренча Софии и добраться до самого сердца, чтобы заморозить его навсегда. Девушка судорожно скрестила руки на груди. Ее пальцы побелели от напряжения, тщетно пытаясь защитить тело от октябрьской стужи, а душу — от той всепоглощающей, острой боли, которая именно в эту секунду разрывала ее на кровавые клочья.

Шершавые, скрученные первыми ночными заморозками листья с бешеным шуршанием неслись по тротуарам. Они кружились в каком-то хаотичном, обреченном танце под ногами, и Софии на короткое мгновение показалось, что эти мертвые листья такие же бесприютные, растоптанные и затерянные в большом городе, как и она сама.

Она шла напролом через парк Шевченко, даже не разбирая дороги. Ноги передвигались автоматически, подчиняясь лишь остаткам мышечной памяти. Величественная, меланхоличная красота вековых каштанов и выверенные линии парковых аллей оставались для нее абсолютно невидимыми. Ее широко открытые, наполненные горячими слезами глаза смотрели не на прохожих, а куда-то глубоко внутрь себя. Туда, где намертво, будто выжженная раскаленным железом, запечатлелась одна-единственная, сокрушительная сцена.

Всего час назад она спешила на Подол, к квартире Антона. Ее сердце тогда колотилось от тревоги, сбиваясь с ритма из-за его странного, глухого молчания после их вчерашней ссоры. Ссоры, которая еще утром казалась такой пустяковой и смешной. София летела по лестнице вверх, искренне убежденная: с ним точно что-то случилось, ему плохо, он заболел и крайне нуждается в ее присутствии. Но то, что открылось ее взору за до боли знакомыми входными дверями, в одно короткое мгновение перевернуло, растоптало и превратило в радиоактивный пепел весь ее мир.

София до боли, до цветных пятен зажмурила веки, пытаясь прогнать это токсичное видение, но оно лишь приобрело еще большую резкость. Дверь открывается, а на пороге стоит она. Совершенно незнакомая девушка. На ней нет ничего, кроме полупрозрачного кружевного белья, а на лице застыло то ленивое, высокомерно-небрежное выражение женщины, которую только что оторвали от постели. А чуть позади, в полумраке коридора, будто вросший в пол, замер сам Антон. Его волосы еще блестели от влаги после душа, а узкие бедра небрежно обертывало пушистое махровое полотенце, которое София сама же ему и подарила.

— Как ты мог?.. — эта фраза глухо пульсировала в ее висках, срывалась с пересохших, покусанных губ, повторялась в такт шагам, словно последняя мантра приговоренной к казни. Она цеплялась за эти три слова, чтобы окончательно не сойти с ума и хоть как-то удержать равновесие на непослушных ногах.

Это не было простой, банальной изменой. Это ощущалось так, будто ей прямо в позвоночник со всего размаху вонзили ржавый, тупой нож, а потом еще и провернули его несколько раз, с наслаждением разрывая на кровавые ошметки все ее мечты, совместные планы и светлые надежды. До их свадьбы оставался ровно месяц. Один короткий, стремительный месяц до того дня, когда они перед всеми должны были стать семьей. Она безоговорочно, наивно доверяла этому мужчине. Она видела в нем незыблемый фундамент своего будущего, ту самую монолитную стену, за которой можно надежно спрятаться от любых жизненных ураганов.

А теперь этот фундамент оказался гнилой трухой, и вся ее упорядоченная жизнь рассыпалась в мелкую пыль, словно карточный домик под безжалостным порывом ветра. София тихо, сдавленно всхлипнула, закрыв рот ладонью. Она абсолютно не понимала, в какую сторону ей теперь идти, как заставить легкие набирать воздух и как вообще существовать дальше. Ноги сами несли ее вперед, подальше от того проклятого подольского двора.

Вдруг в глубоком кармане пальто нервно, словно живое существо, завибрировал смартфон. Девушка вяло, будто сквозь густой сон, достала его холодными пальцами. На ярком экране спасительным маяком высветилось родное имя: «Мама». Галина всегда обладала этим магическим даром — находить нужные слова, успокаивать одним лишь мягким тембром своего голоса. Но сегодня София с ужасом осознавала: никакие, даже самые мудрые слова в мире не способны залечить эту рваную рану.

Она провела большим пальцем по стеклу экрана.

— Мам… свадьбы не будет, — ее голос сразу же сорвался на жалкий, сдавленный хрип, и горькие слезы, так долго стоявшие в глазах, наконец прорвали невидимую плотину, неудержимым потоком покатившись по бледным, замерзшим щекам.

— Соня, деточка моя, что случилось?! Почему? — голос Галины мгновенно наполнился той острой, пронзительной материнской тревогой, которая уже граничила с неприкрытой паникой.