Сестра украла моего жениха и хвасталась богатством прямо на похоронах мамы. Но она не знала, кем стал мой новый муж… Её реакция бесценна!

Утро прощания выдалось пасмурным и холодным. Тяжёлые, свинцовые тучи низко нависли над старинными крышами Черновцов, будто сам город разделял наш глубокий траур. Я стояла перед зеркалом в своей детской комнате, механически поправляя воротник чёрного платья, и с ужасом думала, как я смогу пережить этот день и не сломаться на глазах у сотни людей. Роман бесшумно подошёл сзади. В своём тёмном, сдержанном костюме он выглядел невероятно надёжным, словно скала. Он мягко, но очень уверенно положил руки мне на плечи.

— Я буду рядом с тобой каждую секунду, — сказал он своим низким голосом, встретившись со мной взглядом в зеркале. — Что бы ни случилось сегодня, ты не одна.

Спустившись на первый этаж, я увидела папу. Он сидел за нашим большим кухонным столом и абсолютно пустым, выцветшим взглядом смотрел в кружку с давно остывшим чаем. Последняя неделя просто выжгла его изнутри; в свои семьдесят три он казался на десять лет старше, чем ещё месяц назад.

— Ты готов, пап? — тихо спросила я, осторожно и ласково коснувшись его плеча.

Он медленно кивнул, тяжело опираясь на стол, чтобы подняться на ноги.

— Ваша мама всегда говорила, что похороны и панихиды устраивают не для мёртвых, а исключительно для живых. Кажется, только сейчас я начинаю по-настоящему понимать, насколько она была права.

Когда мы приехали в просторный зал прощания, там уже стоял тихий, скорбный гул. Собрались все: дальние родственники, старые друзья семьи, мамины бывшие коллеги. Я держалась максимально близко к отцу, принимая соболезнования и объятия с какой-то механической, оцепенелой вежливостью.

А потом неуловимая, но очень резкая перемена в атмосфере зала заставила меня обернуться ко входу. Приехали Алина и Максим.

Моя сестра была одета в безупречное, явно дизайнерское чёрное пальто, сидевшее на ней как влитое. В её ушах тускло поблёскивали дорогие бриллианты, но сильнее всего бросалось в глаза то, как она держала свою брендовую сумочку — специально сложив руки так, чтобы огромное обручальное кольцо на безымянном пальце было в центре общего внимания. Максим выглядел зажатым, бледным и откровенно раздражённым в своём идеально скроенном костюме. Он механически, без малейшего тепла положил руку на поясницу жены.

Мой отец мгновенно напрягся, его челюсть сжалась.

— Просто дыши, пап, глубоко дыши, — зашептала я ему на ухо, панически боясь за его слабое сердце.

Они медленно, словно по подиуму, шли через зал, останавливаясь, чтобы кивнуть знакомым. В конце концов они подошли к нам. Алина попыталась обнять отца, но он ответил на это лишь очередным сухим похлопыванием по плечу, в котором было больше горького долга, чем родственного тепла. Максим протянул руку для рукопожатия, но папа лишь коротко, ледяно кивнул, демонстративно проигнорировав этот жест.

— Соломия, — сказала Алина, поворачиваясь ко мне. Её лицо было непроницаемой маской манекена. — Много времени прошло.

— Да, — ответила я одним сухим словом.

Именно в этот момент Роман отошёл на несколько шагов к администратору, чтобы тихо переговорить насчёт музыкального сопровождения. Алина мгновенно, как хищник, воспользовалась тем, что я осталась одна.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала она вполголоса и, не дожидаясь моего согласия, направилась в небольшую закрытую комнату отдыха сбоку от главного зала.

Вопреки всему здравому смыслу, я пошла за ней. Меньше всего на свете мне хотелось сегодня устраивать громкую сцену на глазах у всей родни и маминых друзей.

В тишине маленькой комнаты она резко обернулась ко мне. Только сейчас, вблизи, я заметила мелкую сетку усталости вокруг её глаз, которую не мог скрыть даже идеальный профессиональный макияж.

— Ты выглядишь очень измученной, — заметила она с откровенной ноткой превосходства в голосе.

— Горе всегда изматывает, Алина, — ровно и спокойно ответила я.

Она демонстративно покрутила своё кольцо на пальце, ловя свет лампы.

— Мы с Максимом недавно наконец достроили наш особняк. В «Изумрудном Лесу». Семь комнат, собственный выход к воде, ландшафтный дизайн.

Я молчала. Я просто не могла понять, почему её так распирает нездоровая потребность рассказывать мне о недвижимости именно сейчас, в десяти метрах от гроба нашей родной матери.

— Мы сейчас очень серьёзно думаем о пополнении, — продолжала она, будто зачитывая заученный корпоративный пресс-релиз. — Его последний IT-проект просто взлетел в космос, инвестиции колоссальные. Мы даже достраиваем отдельное крыло специально для няни и домашнего персонала.

— Поздравляю, — мой голос не выражал абсолютно никаких эмоций, он был пустым. — Это всё, что ты хотела срочно обсудить перед началом церемонии прощания?

Её улыбка стала тонкой и острой, как скальпель.

— Я просто подумала, что ты должна знать: у нас всё абсолютно, безупречно прекрасно. А ты как? Всё ещё играешь в сильную, независимую и одинокую женщину где-то там в своём провинциальном Львове?

Старая, знакомая боль вспыхнула в груди на долю секунды, а потом мгновенно погасла, превратившись в серый пепел. Семь лет назад эти ядовитые слова разрезали бы меня пополам. Но сейчас они звучали настолько жалко, настолько отчаянно и искусственно, что я почувствовала, как на моих губах появляется абсолютно искренняя, спокойная улыбка.

— А ты ещё не знакома с моим мужем? — мягко спросила я.

Её заученная маска самоуверенности дала заметную трещину.

— Мужем?

— Роман! — позвала я, открывая дверь. Он ждал прямо за ней, словно его внутренний радар подсказал ему, что он может мне понадобиться. — Зайди на минуту, познакомься с моей сестрой.

Когда Роман уверенно переступил порог комнаты, за его спиной неожиданно вырос Максим — он, очевидно, нервно следил за женой. Как только взгляды двух мужчин встретились, с лица Максима мгновенно исчезла вся его столичная спесь. Он побледнел так резко, словно ему перекрыли кислород, а глаза расширились от шока.

— Ильенко? — выдохнул бывший, и вся его светская выдержка разлетелась на куски.

— Воронов, — ответил Роман своим фирменным, холодно-профессиональным тоном старшего партнёра. — Давненько не виделись на бордах. Года два? С того самого момента, как мой фонд выкупил европейскую платформу вместо того стартапа, куда ты так необдуманно вложил деньги клиентов.

Максим очень заметно сглотнул, его кадык нервно дёрнулся над идеально завязанным галстуком.

— Вы двое… вы женаты? — пролепетал он.

— Уже больше двух лет, — подтвердила я, крепко переплетая свои пальцы с тёплыми пальцами Романа.

— Роман Ильенко… — медленно, по слогам произнесла Алина, словно пытаясь сложить сложный пазл в своей голове. — Управляющий партнёр венчурного фонда?

— Именно так, — спокойно и с достоинством кивнул мой муж.

Максим попытался взять себя в руки и выдавил очень кривую, заискивающую улыбку:

— Роман, слушай, нам надо как-нибудь пересечься в Киеве. Выпить кофе, поговорить. Я давно хотел выйти на связь, обсудить несколько совместных проектов, поискать синергию для рынка…

— Мой график расписан на месяцы вперёд, — отрезал Роман невероятно вежливо, но с такой стальной, безапелляционной твёрдостью, что не оставляла никаких иллюзий. — Но вы, конечно, всегда можете отправить свою презентацию на общую инфо-почту моего фонда. Её рассмотрят менеджеры.

В этот момент в дверях появился распорядитель и тихо сообщил, что пора начинать отпевание. Мы только заняли свои места рядом с отцом, как папа вдруг резко побледнел. Его дыхание стало частым и прерывистым, а рука инстинктивно, с силой сжала грудь в области сердца.

«Папа!» — вскрикнула я, забыв о тишине. Роман мгновенно среагировал, подхватив его под руки. Мы помогли отцу выйти в соседнее, прохладное помещение и усадили на диванчик. Церемонию пришлось остановить. Эмоциональная тяжесть этого страшного дня оказалась просто невыносимой для его изношенного сердца, и ему понадобилась срочная помощь, чтобы стабилизировать давление.

Алина вбежала за нами в комнату, распахнув дверь. Её лицо было белым как мел, а в глазах стоял абсолютно неподдельный, дикий, животный страх.

— Что с ним?! Надо вызывать скорую! Солю, звони в скорую!

— Это просто приступ слабости, он переволновался и забыл выпить лекарства, — сказала я, искренне удивлённая тем, насколько неподдельно звучала её паника. — Кардиолог предупреждал, что ему нужно просто посидеть в тишине и дать таблетке подействовать.

Двадцать долгих, вязких минут мы сидели в этой комнате. Между нами висела тяжёлая, густая тишина, объединённая лишь общим парализующим страхом потерять сегодня ещё и отца. Этот короткий кризис создал между нами очень хрупкое, незримое перемирие, отодвинув все обиды на задний план. Когда папа наконец сказал, что ему легче и что панихида должна продолжаться ради мамы, мы вернулись в зал.

На кладбище начал накрапывать мелкий, очень холодный осенний дождь. Пока мы бросали последние комья влажной земли, я заметила, что Максим стоит чуть поодаль от толпы, подняв воротник дорогого пальто. Он непрерывно щёлкал что-то в своём смартфоне, явно решая срочные рабочие вопросы и раздражаясь. Алина же стояла вплотную к нашему отцу. От её утренней показухи не осталось и следа. Она плакала так горько и так открыто, что это было абсолютно живое и невыносимое горе.

Поминки мы устроили в заказанном зале тихого ресторана украинской кухни неподалёку. Это был традиционный обед: горячий борщ, пироги, голубцы, тихий гул светлых воспоминаний о маме. Максим сидел в углу и нервно опрокидывал одну рюмку коньяка за другой. Его дискомфорт был слишком очевиден: многие из гостей, имевшие отношение к бизнесу, подходили к Роману, заводя с ним уважительные разговоры, тогда как Максима в основном обходили стороной.

Обрывки фраз, долетавшие до меня, подтверждали слухи о том, что бизнес Воронова трещит по швам и держится на честном слове. И вдруг я чётко поняла: все эти рассказы Алины об особняках, новых крыльях и миллионах были лишь отчаянным, паническим защитным экраном, за которым скрывалась настоящая катастрофа.