Бандиты приехали забрать овчарку, которую сами же выбросили на снег. Они горько пожалели, когда увидели, кто теперь её охраняет…

Густой, мокрый снег всё ещё упрямо налипал на тяжёлые ботинки и плотную ткань тактических штанов Ильи, когда он наконец добрался до своего дома на старой киевской Чоколовке. Этот район всегда казался ему своеобразным архипелагом спокойствия посреди бурного мегаполиса. Это была причудливая смесь потрёпанных временем кирпичных пятиэтажек и узких, запутанных улочек, которые сейчас наполовину утонули в сугробах грязного снега.

Свет в соседских окнах горел тускло-жёлтым, слабо мерцая сквозь старые занавески, которые, казалось, не меняли здесь десятилетиями. С каждым тяжёлым выдохом ветерана в холодный воздух поднимались сизые облачка пара. Он нажал плечом на массивную входную дверь с кодовым замком; её ржавые петли протяжно, жалобно скрипнули. В полутёмном, промёрзшем подъезде пахло сыростью и чужим вчерашним борщом.

Воздух внутри его скромной квартиры оказался настолько ледяным, что даже болезненно ломило суставы на пальцах. Илья осторожно опустил металлическую клетку на потёртый шерстяной ковёр возле старой чугунной батареи. Центральное отопление в этих домах традиционно работало с перебоями, трубы едва теплились, поэтому он сразу включил старенький масляный обогреватель. Этот реликт прошлого громко загудел, пытаясь отдать тепло, хотя никогда по-настоящему не прогревал комнату полностью.

Немецкая овчарка вжалась в самый дальний угол клетки. Её тело продолжала бить мелкая, нервная дрожь, но глаза оставались предельно настороженными — она неотрывно следила за каждым движением незнакомца. Двое крошечных щенков лежали маленькой, едва живой кучкой на её груди. Их дыхание было настолько быстрым и поверхностным, что казалось, будто маленькие сердца бьются из последних сил.

Илья опустился на колени рядом с клеткой. Задубевшими от мороза пальцами он медленно отодвинул металлическую защёлку.

— Тише, — едва слышно прошептал он. — Теперь вы в безопасности.

Эти слова прозвучали настолько глухо, словно мужчина пытался убедить в этом не животных, а самого себя. Первой он чрезвычайно осторожно достал мать. Она оказалась пугающе лёгкой, гораздо легче, чем казалось на первый взгляд. Её рёбра остро и болезненно выпирали из-под свалявшейся шерсти, а над левой лапой виднелся свежий, хотя и неглубокий порез.

Когда его руки легли на её бока, животное даже не попыталось сопротивляться. Собака просто тяжело выдохнула и покорно опустила голову, сдавшись тотальному, парализующему истощению. Илья бережно завернул её во флисовый плед, который подарила владелица кофейни, а затем по очереди достал из ледяной ловушки щенков. Их невесомые тельца были тёплыми, но пугающе неподвижными, и от этой неестественной тишины пульс ветерана невольно участился.

Квартира Ильи была обставлена с суровой, почти солдатской аскетичностью. У стены ютилось узкое ложе, в углу стояла небольшая газовая плита, а по центру — единственное старое кресло, из-под обивки которого местами торчал пожелтевший поролон. Единственным украшением на голых стенах был простой деревянный крестик над входной дверью и фотография Ильи вместе с его боевой группой.

На том снимке шестеро взрослых, закалённых мужчин стояли в залитом безжалостным летним солнцем восточном степу. Их улыбки застыли где-то на тонкой грани между безоговорочной братской гордостью и нечеловеческой усталостью. Илья уже много месяцев сознательно избегал смотреть на это фото, но сегодня вечером прошлое казалось чем-то нереальным, будто принадлежало совсем другой жизни.

Он набрал в металлическую кастрюлю воды — его движения были чёткими, доведёнными до автоматизма — и поставил её на конфорку. Тихое, ровное шипение газа нарушило мёртвую тишину холодной комнаты. В полупустом кухонном шкафчике нашлось полпачки обычной гречки и банка качественной мясной тушёнки. Это были остатки давней волонтёрской помощи и самая питательная еда, которую он мог им сейчас предложить. Уже через несколько минут комнату наполнил густой, мягкий и до боли уютный аромат домашней еды.

Позади него послышался шорох. Овчарка неуверенно, пошатываясь на ослабевших лапах, поднялась. Её хвост всё ещё был поджат от страха, но самый кончик едва-едва, неуверенно покачивался. Только сейчас, в свете лампы, Илья заметил, что она ещё совсем молодая, ей было не больше трёх лет.

Шерсть, которая постепенно подсыхала у старого обогревателя, открывала классический чёрно-рыжий окрас, хоть и сильно потускневший от длительного недоедания. Её умные глаза неотступно следили за ним всюду, куда бы он ни шёл — всё ещё настороженные, но в них уже появилась слабая тень мягкости.

— А ты крепче, чем кажешься, — тихо пробормотал мужчина, снова присаживаясь рядом с ней на ковёр.

Он медленно протянул руку открытой ладонью вверх. Овчарка потянулась вперёд, внимательно обнюхала его пальцы. После долгой, напряжённой паузы она осторожно ткнулась мокрым носом ему прямо в запястье. Этот простой, доверчивый жест вызвал в его груди острое, незнакомое ощущение тепла, которое не имело никакого отношения к работающей батарее.

Илья осторожно взял её раненую лапу и протёр порез влажной бактерицидной салфеткой из тактической аптечки.

— С тобой всё будет хорошо, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Ты прошла такой долгий путь.

Когда горячая каша была готова, он переложил немного в небольшую глубокую миску, щедро добавил тушёнки, остудил и поставил перед животными. Собака замешкалась лишь на короткое мгновение, а потом начала есть. Она делала это медленно и удивительно аккуратно, словно боялась, что еда может внезапно исчезнуть. Потом она инстинктивным движением подтолкнула миску носом к своим щенкам. Самый маленький неуклюже подполз ближе и начал жадно лакать вкусные остатки.

Илья почувствовал, как в горле снова появляется тяжёлый ком. Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и молча наблюдал за ними. Впервые за очень долгое время тишина в его квартире не казалась враждебной или удушающей. Мужчина прислонился затылком к обоям и рассудительно произнёс:

— Надежда… Смельчак… и Малыш.