Офицеры лишь прикалывались над простой уборщицей, но когда самый злой боевой пёс лёг перед ней на землю, побледнел даже генерал…

Один за другим, словно по цепной реакции, украинские офицеры на плацу начали делать то же самое. Молодой Назар, шокированный полковник Гайдай, седой Николаич.

Только Максим Заривный стоял, бессильно опустив руки вдоль тела, полностью раздавленный тяжестью собственной спеси и ничтожности. Он чётко понял, что пытался читать морали и учить жизни ту, которая эту жизнь теряла и отвоёвывала обратно больше раз, чем он мог себе даже представить в самых страшных снах.

— Товарищ генерал, — мой голос прозвучал непривычно устало. — Я уже давно не капитан. Я просто уборщица. Простите, у меня тут ещё много работы, мусор не убран.

— Больше никаких швабр, Елена, — железно, не терпя возражений, отрезал Ковальчук. — Ты немедленно возвращаешься в строй. Нам нужно очень серьёзно поговорить. В кабинете начальника базы. Прямо сейчас.

Я опустила глаза на Тайфуна, почесав его за жёстким ухом.

— Ну что, мальчик? — прошептала я ему. — Похоже, наше прикрытие сгорело.

Но глубоко внутри я прекрасно понимала: это далеко не финал истории. В моём кармане обжигала бедро тяжёлая монета от седьмого члена моей группы. Того самого, кто, как и я, должен был навсегда остаться под землёй Донбасса.

И если старый генерал наивно считал, что моё внезапное воскрешение — это самый большой шок на сегодня, то он очень, очень сильно ошибался.

В просторном кабинете начальника центра, полковника Гайдая, густо пахло валидолом и застарелым табачным дымом. Генерал-майор Ковальчук жёстким приказом выставил за дверь всех лишних, оставив внутри только самого хозяина кабинета, начальника внутренней безопасности базы Виктора Шевчука и меня.

Я сидела на самом краешке кожаного кресла, всё ещё в том разорванном, грязном пуховике, который теперь казался нелепым маскарадным костюмом. Тайфун развалился у моих ног, положив тяжёлую морду на мой стоптанный ботинок. Время от времени пёс издавал глухое, предупреждающее рычание, стоило кому-то из мужчин сделать слишком резкое движение.

Ковальчук молча достал из сейфа бутылку тёмного, выдержанного коньяка и разлил янтарную жидкость по трём стаканам. Мне, себе и Гайдаю. Виктор Шевчук отказался коротким, нервным жестом, сославшись на язву.

— За седьмую группу, — глухо, с надрывом произнёс генерал. — Не чокаясь.

Мы выпили. Обжигающая жидкость обожгла горло, возвращая забытый вкус той прошлой жизни, которую я так старательно пыталась закопать в бетон и забвение.

— А теперь рассказывай, Елена, — Ковальчук упёрся обеими руками в стол. — Как ты вообще выжила? Мы же тогда, после боёв, нашли тела. Экспертиза ДНК чётко подтвердила шестерых. Седьмое тело было настолько изуродовано огнём, что… мы не сомневались: это ты. Тем более, на нём обгорел твой личный армейский жетон.

— Я отдала свой жетон «Мраку», — очень тихо, глядя на свои изуродованные руки, сказала я. — Буквально за час до того рокового прорыва. Он свой где-то потерял во время перебежек, а у нас, знаете же, примета худшая — идти в мясорубку без металла на шее.

— «Мрак»… — Гайдай глубоко нахмурился, вспоминая. — Это старший лейтенант Сергей Гончар? Твой заместитель командира группы?

— Да. — Я закрыла глаза, снова видя ту картину. — Нас просто сдали, товарищ генерал. Это не была случайная встречная засада на маршруте. Враги ждали именно нас, на той проклятой метеостанции. Они идеально знали наш квадрат, знали время выхода, знали все активные радиочастоты. Нас расстреливали перекрёстным огнём, как слепых котят. Ребята полегли в первые двадцать минут. А собаки…

Мой голос предательски сорвался, но я заставила себя проглотить этот ком.

— Собаки пошли в лобовую атаку на их бронетехнику. Они выиграли мне драгоценные минуты. Я поймала осколок, отползла в густую «зелёнку». Там меня и подобрала их разведка. Почти три года каменных мешков, допросов и темноты в оккупации. Меня не светили ни в каких официальных списках Красного Креста, потому что их кураторы были уверены, что я знаю коды доступа к резервным каналам связи.

— А ты знала? — вдруг тихо и вкрадчиво спросил Виктор Шевчук.

— Знала. Но я молчала. Когда меня наконец обменяли по негласным каналам, я была похожа на ходячий скелет. Меня вывезли как гражданскую беженку, под вымышленной фамилией. Я сознательно решила не возвращаться к вам. Я была уверена, что вся моя группа погибла из-за меня. Что я, как командир, виновата в их смерти.

— Ты ни в чём не виновата, Елена, — твёрдо отрезал Ковальчук. — Виноват тот штабной крыс, который слил врагам ваш маршрут за кровавые деньги. И которого мы тогда так и не смогли вычислить.

Я медленно полезла в карман и достала металлическую монету. Молча положила её на полированное дерево стола. Звон тяжёлого серебра прозвучал в кабинете как выстрел снайперской винтовки.

Генерал резко наклонился. Это был «челлендж коин» седьмой группы разведки. Но не мой. На нём был чётко выбит номер: 07.

— Номер Гончара, — побледнел Ковальчук. — «Мрак».

— Я нашла этот кусок серебра на своей подушке ровно три месяца назад, — сказала я. — В съёмной квартире в спальном районе Житомира. Дверь была заперта на все замки, окна целы. Ни записки, ни телефонного звонка. Просто монета-призрак.

— Выходит, он жив? — полковник Гайдай не мог оторвать взгляда от серебряного диска.