«Это мать моего сына!» — гордо заявил он гостям, указывая на молодую любовницу. Законная жена лишь улыбнулась в своём инвалидном кресле…

Ярость, чистая и испепеляющая, стала для Виктории новым топливом, гораздо более сильным, чем любые химические стимуляторы. Она разработала безупречный, почти военный план. Ей отчаянно нужно было выиграть время, чтобы максимально восстановить утраченную за годы «лечения» физическую форму к тому дню, когда настанет час окончательной расплаты.

Она продолжала покорно, с полуприкрытыми глазами принимать свои вечерние «лекарства» из рук мужа. Только теперь это были обычные комплексные витамины, которые Кристина ювелирно пересыпала в оригинальные аптечные баночки от тяжёлых препаратов. Для Максима Виктория продолжала виртуозно играть роль покорной, сломленной женщины, которая постоянно жалуется на мигрени, слабость и хочет лишь одного — как можно скорее уснуть.

Тем временем трижды в неделю, когда Максим был абсолютно уверен, что его жена находится на спокойной арт-терапии в художественной студии на Андреевском спуске (которую на самом деле держала хорошая знакомая Кристины, создавая идеальное алиби), Виктория до седьмого пота работала в закрытом реабилитационном зале на другом конце Киева.

Её прогресс был просто невероятным, словно организм жадно наверстывал упущенные в химическом сне годы. Как только яд окончательно покинул её кровь, атрофированные мышцы начали мгновенно слушаться сигналов мозга. Она заново училась просто стоять, перенося вес с пятки на носок. Делала первый неуверенный шаг, держась за брусья, потом второй. Боль иногда была такой адской, что она до крови прикусывала губу, но одна лишь мысль о выражении лица Максима, когда он узнает всю правду, заставляла её идти дальше сквозь «не могу».

Финальным, самым главным пазлом в этой кровавой картине стал Николай — бывший старший охранник со строительной площадки «Печерских Склонов». Оксане, благодаря своим старым связям в правоохранительных органах, удалось найти его в глухой деревне под Житомиром, где он пытался спрятаться от воспоминаний. Мужчина долго и упорно отказывался говорить с детективом, но когда на его двор на специальном автомобиле приехала сама Виктория, совесть старого работника просто не выдержала.

— Я вообще не должен был дежурить в тот проклятый ноябрьский день, — тихо признался Николай, нервно крутя в огрубевших руках старую кепку. — Я просто подменил напарника за бутылку водки. Знаете… через два дня после вашего страшного падения на площадку лично приехал господин Максим. Он вызвал меня в кабинет и сказал, что на серверах есть моменты, где вы «непристойно ведёте себя после истерики», и он, как любящий муж, хочет защитить вашу честь от чужих глаз. Он попросил полностью удалить все записи за то утро. И сразу положил на стол пять тысяч долларов наличными.

— И вы удалили? — строго спросила Оксана, стоявшая рядом и фиксировавшая каждое слово на диктофон.

— С главного сервера — да, удалил, боялся потерять работу. Но… я сделал полную копию на свою личную флешку. На всякий случай. Знаете, в таких грязных делах с большими деньгами крайним всегда делают простого охранника. Я хотел иметь страховку.

Он медленно зашёл в дом и вынес маленькую, затёртую флешку. На видео, хоть и зернистом, но вполне разборчивом, была чётко зафиксирована хронология того страшного утра. Максим стоял у той самой смотровой платформы вместе с главным прорабом. Он эмоционально показывал на шаткое, ржавое крепление, что-то сердито объяснял, а потом резко достал из внутреннего кармана дорогого пальто толстый белый конверт и передал его прорабу. Тот покорно кивнул и махнул рукой бригаде рабочих, чтобы те немедленно убирали все жёлтые предупреждающие знаки и ленты. Ровно через три часа на эту платформу, ничего не подозревая, ступила Виктория.

Это был абсолютный конец. Уже не просто преступная халатность ради экономии — это было сознательное, проплаченное покушение на её жизнь и здоровье.

Виктория возвращалась в Киев, крепко сжимая в сумочке эту бесценную флешку. До ежегодного, пафосного гала-вечера их компании оставалось ровно три недели. Максим в этом году решил провести его с особым размахом прямо у них дома, в огромном особняке в Конча-Заспе, публично мотивируя это тем, чтобы «больной Викусе было значительно удобнее передвигаться и она чувствовала себя частью праздника».

Однако на самом деле, как бесспорно выяснила Оксана через установленную прослушку рабочих кабинетов, его план был дьявольским. Он собирался именно там, перед всей бизнес-элитой города и камерами журналистов, публично представить Алину как своего нового полноправного бизнес-партнёра. А Викторию он хотел окончательно выставить как абсолютно неадекватную, психически больную женщину, которая уже в ближайшие дни будет нуждаться в принудительной медицинской опеке.

— Это невероятно жестоко, — содрогнулась Кристина, когда они обсуждали этот сценарий в тишине тренажёрного зала. — Унижать тебя перед сотнями людей, да ещё и в твоём же собственном доме, где ты когда-то была счастлива.

— Нет, Кристина, — искренне, впервые за долгое время улыбнулась Виктория, вытирая полотенцем пот со лба после изнурительной тренировки. — Это не жестоко. Это просто идеально. Он своими же руками тщательно строит сцену для своего собственного грандиозного и публичного краха. Он сам приглашает свидетелей своего позора.

За две недели до назначенной даты Виктория тайно встретилась с Мирославой Коваль — известной, бескомпромиссной журналисткой-расследовательницей, которая не боялась «больших кошельков». Виктории отчаянно нужна была громкая, неконтролируемая огласка, которую невозможно будет купить, замять или удалить из сети.

— Если мы действительно запустим этот материал в работу в прямом эфире, пути назад уже не будет, — честно предупредила Мирослава, внимательно просматривая банковские выписки фонда «Безбарьерный Киев» и кадры с флешки охранника. — Виктория, вы должны понимать: это открытая война с очень влиятельным застройщиком, у которого половина чиновников в кармане.

— Я уже давно нахожусь на этой войне, Мирослава, — спокойно ответила Виктория, глядя прямо ей в глаза. — Просто до сегодняшнего дня я была на ней абсолютно безоружной и связанной. Теперь у меня есть артиллерия.

Подготовка шла полным ходом, напоминая слаженную хакерскую операцию. Сестра Елена дистанционно, через созданный ею «бэкдор» в системе безопасности, перенастроила элитную систему «умного дома» в Конча-Заспе. Теперь она могла в определённую секунду перехватить полное управление всеми огромными мультимедийными экранами и звуковой системой в бальном зале особняка.

Виктория продолжала безупречно играть роль наивной, слабой жертвы. Она даже специально, как бы между прочим, спросила Максима, какое именно платье ей лучше надеть на приём, тем самым позволив ему собственноручно выбрать что-то максимально скромное, закрытое и мешковатое. Он выбрал серый цвет, чтобы ещё больше подчеркнуть её статус «больной тени». Но у неё, разумеется, был свой, отдельный план на этот вечер.

Наступил вечер перед грандиозным гала-приёмом. Максим, как всегда заботливо и театрально, лично принёс ей горячий травяной чай прямо в постель.

— Завтра нас всех ждёт действительно большой, исторический день для компании, — сказал он с той же фирменной, фальшивой улыбкой любящего мужа, от которой Виктории теперь хотелось немедленно вымыть руки с мылом. — Ты готова к нему, дорогая? Не волнуешься?

Виктория осторожно взяла фарфоровую чашку. Она точно знала, что на дне снова растворена двойная, убойная доза снотворного, которая должна была гарантировать её полную вялость и «затуманенный» взгляд на завтрашнем празднике.

— Да, Максим, — тихо ответила она, глядя в окно на тёмные киевские склоны. — Я чувствую всем своим сердцем, что именно завтра абсолютно всё в нашей жизни изменится навсегда.

— Так и будет, Вика. Так и будет, — довольно кивнул он, самоуверенно гася свет в комнате. — Спи крепко. Тебе нужны силы.

В непроглядной темноте комнаты Виктория лежала с широко раскрытыми глазами. Она слышала своё сердцебиение — ровное и ритмичное. Она чувствовала невероятную силу в своих ногах, которые только что вытянула из-под одеяла. Это была настоящая сила, о масштабах которой Максим даже не догадывался в своих самых страшных снах. Время расплаты настало.