«Это мать моего сына!» — гордо заявил он гостям, указывая на молодую любовницу. Законная жена лишь улыбнулась в своём инвалидном кресле…
Позади остались три сверхсложные, многочасовые операции и бесконечные, наполненные адской болью месяцы изнурительной реабилитации. Теперь Виктория могла преодолевать лишь очень короткие расстояния в пределах комнаты, крепко опираясь на металлические ходунки. Однако для полноценного передвижения по большому городу она оставалась неразрывно связанной с инвалидным креслом.
Её прежний бешеный ритм жизни — бесконечные совещания с подрядчиками, жёсткий авторский надзор на пыльных объектах, молниеносные командировки в Вену и Лондон — навсегда растворился в прошлом. На смену им пришла гнетущая рутина: однообразные медицинские процедуры, капельницы, горсти таблеток и бесконечные врачебные консилиумы.
А Максим — мужчина, который перед алтарём горячо клялся быть рядом в радости и величайшем горе, — начал неумолимо, шаг за шагом отдаляться. Сначала эти перемены казались крошечными, почти незаметными. Он просто стал чаще «задерживаться на чрезвычайно сложных объектах» или проводил бесконечные вечерние встречи с поставщиками.
Для внешнего мира он продолжал филигранно играть роль святого мученика и образцового, жертвенного мужа. Максим нанял для жены самых дорогих круглосуточных сиделок, полностью переоборудовал их роскошный дом под её новые потребности, установил бесшумный современный лифт и удобные пандусы. На громких благотворительных вечерах он произносил такие проникновенные, эмоциональные речи, что заставлял искренне плакать даже самых циничных светских львиц столицы.
— Моя жена — настоящий несгибаемый боец, — говорил он низким, бархатным голосом, по-хозяйски и будто заботливо кладя свою тяжёлую, тёплую руку ей на худое плечо. — Её невероятная жизненная стойкость вдохновляет меня не сдаваться каждый день и строить этот город лучше.
Однако за закрытыми бронированными дверями их пентхауса царила совсем иная, морозная и пугающая реальность. Короткие, сухие разговоры исключительно на бытовые темы, отдельные спальни в разных концах длинного коридора и глубокая, чёрная пропасть глухого отчуждения, расширявшаяся с каждым новым киевским рассветом.
На одном из таких пафосных благотворительных вечеров Виктория сидела чуть поодаль от толпы. Она намеренно спрятала своё кресло за массивной декоративной композицией из гортензий, чтобы избежать лишних жалостливых взглядов. Отсюда, из безопасной тени, ей было прекрасно видно, как её муж мастерски «обрабатывает» влиятельную публику в центре зала.
В свои сорок два года Максим выглядел просто безупречно: идеально скроенный дорогой итальянский костюм, прямая уверенная осанка хищника, лёгкая благородная седина на висках, которая лишь добавляла ему солидности. Именно сейчас он активно, с фирменной улыбкой что-то доказывал Елене Левченко, крайне влиятельной чиновнице из управления градостроительства.
Вдруг телефон Виктории мягко завибрировал на коленях. На экране высветилось сообщение от Кристины, её неизменного и строгого специалиста по реабилитации:
«Не забудь про вечерние лекарства в двадцать два ноль-ноль. Как ты там вообще держишься среди всего этого невыносимого столичного пафоса и фальши?»
На измождённом лице Виктории мелькнула едва заметная, но очень искренняя тёплая улыбка. Кристина оставалась едва ли не единственным человеком в её нынешнем окружении, который никогда не смотрел на неё сквозь унизительную призму жалости или сочувствия. Для неё Виктория была просто пациенткой, с которой нужно было много и тяжело работать.
«Смотрю, как мой муж в очередной раз мастерски колдует над аудиторией, — быстро отписала она, пряча телефон от посторонних глаз. — А я тут исполняю роль удобной, молчаливой декоративной мебели для его имиджа».
«Им же хуже, они теряют гения архитектуры, — мгновенно отозвалась Кристина. — Завтрашний сеанс в два часа дня остаётся в силе? Попробуем одну совершенно новую методику. Предупреждаю: будет больно до слёз, но очень действенно».
Виктория как раз собиралась набрать согласие и отправить смайлик, когда краем глаза заметила резкое движение: Максим уверенно и целенаправленно вёл влиятельную чиновницу прямо к её укрытию за цветами.
— А вот и творческий гений нашей корпоративной инклюзивности, — Максим произнёс это тем самым сладким, приторным тоном чрезмерно заботливого опекуна, от которого Викторию уже просто тошнило. — Моя дорогая жена жёстко и бескомпромиссно настаивает, чтобы каждый новый проект «Авангард Девелопмент» был абсолютно безбарьерным.
— Это не какая-то моя прихоть, а просто здравый смысл и европейские нормы, — ответила Виктория. Она изо всех сил держала лицо, расправила плечи и посмотрела прямо в глаза влиятельной гостье. — Дома создаются для людей. Для всех без исключения, независимо от их физической формы.
— Я так безмерно восхищаюсь вашей силой воли, — манерно прощебетала чиновница, сложив руки на груди и качая головой. — Максим столько рассказывал о вашей ужасной жизненной трагедии. Это так невыразимо печально, когда такая блестящая карьера внезапно обрывается на самом взлёте.
Виктория крепко, до побелевших костяшек, сжала холодные подлокотники кресла, пряча настоящие эмоции глубоко внутри. Было физически больно слышать, как её собственный муж уже давно и методично похоронил её профессиональную жизнь в глазах всего делового Киева.
— Моя карьера вовсе не оборвалась. Я продолжаю активно консультировать нашу команду, — твёрдо отрезала она, и в её голосе прозвучал металл. — Кстати, по поводу нашего нового грандиозного проекта на Подоле, у меня есть существенные архитектурные правки к концепции фасадной группы…
— Викуся, ты снова забываешь о своей усталости и предписаниях врачей, — мягко, но с очень ощутимым ледяным предупреждением в голосе перебил её Максим. Он мгновенно перехватил инициативу, становясь между ней и чиновницей. — Елена, пойдёмте к центральным стендам, я лучше лично покажу вам готовые макеты и расчёты.
И вот так просто, всего за одну короткую секунду, её снова безжалостно «выключили» из реальной жизни, оставив наедине с её креслом и цветами.
