Полицейский заметил девочку, которая продавала овчарку на лютом морозе. Её первые слова заставили его оцепенеть, а дальнейшие события всколыхнули весь город!

Софийка смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь угадать результат по выражению его лица. Барс крутился рядом, опустив хвост — он чувствовал напряжение патрульного.

Данило сбросил вызов и мгновенно набрал другой номер. Департамент социальной политики.

— А что насчёт срочной медицинской помощи? Он едва дышит. Ему нужен кислородный концентратор, лекарства, хоть что-то!

Он слушал монотонный голос на другом конце провода. Снова отговорки. Снова бюрократия. «Нужно оформить заявку через электронную систему», «Обратитесь к семейному врачу за направлением на МСЭК», «Ждите в очереди на финансирование», «Принесите справку о доходах».

Он попытался дозвониться до ветеранских организаций и союзов.

— Он служил этому городу годами! Он спасал людей! У него наградная служебная собака! Неужели вы ничего, совсем ничего не можете сделать?! — в его голосе появились нотки отчаяния, которые он редко себе позволял.

Но ответы были одинаковыми, словно под копирку:

— Нам очень жаль, господин полицейский, но у нас очередь из таких же запросов. Ему нужно подать официальные документы. Рассмотрение длится от месяца до двух.

Каждый звонок был похож на попытку выбить закрытую стальную дверь плечом, зная, что по ту сторону стоит и плачет ребёнок. Софийка крепко держалась за шерсть Барса.

— Нам… нам кто-нибудь поможет? — прошептала она.

Данило заставил себя выдавить успокаивающую улыбку, которой совсем не чувствовал.

— Я пытаюсь, солнышко. Всё будет хорошо.

Но внутри у него всё кипело от ярости. Он набрал регистратуру ближайшей поликлиники.

— Есть ли у вас дежурный врач, который может приехать сегодня? Или выписать рецепт на экстренные препараты? Ему нужен хотя бы теплообменник! Человек не может оставаться в таких условиях!

В трубке сухо извинились и посоветовали вызвать «скорую», если состояние станет критическим, или ждать рабочего дня. Круг замкнулся. Каждое учреждение, программа или фонд предлагали искреннее сочувствие. Но никто не предлагал решений.

Андрей лежал на диване, наблюдая за Данилом усталыми, обречёнными глазами.

— Данило… всё нормально, — слабо пробормотал он. — Они говорили мне то же самое последние несколько месяцев.

Данило остановился посреди комнаты.

— Вы обращались к ним? — тихо спросил он.

Мужчина едва заметно кивнул.

— Раньше. Пока ещё мог говорить и ходить. Но везде нужны были бумажки. Справки. Копии. Я пропускал приёмы у врачей, потому что не имел сил дойти до остановки. Я не мог дозвониться на их «горячие линии»… И я… я просто сдался.

Лицо Софийки исказилось от боли.

— Папочка…

Андрей заставил себя улыбнуться, коснувшись её щеки дрожащими пальцами.

— Это не твоя вина, солнышко. И не Барса. Я просто… очень устал.

Данило почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Это был не шок. Не злость. Это была кристально чистая решимость. Он снова опустился на колени у старого дивана.

— Господин Андрей, посмотрите на меня.

Мужчина поднял глаза, затуманенные истощением.

— Я только что обзвонил всю систему, чтобы найти для вас помощь, — тихо, но чётко сказал Данило. — И система вас подвела.

Он перевёл взгляд на Софийку, потом на Барса и снова на Андрея.

— Но я вас не подведу.

Дыхание Софийки перехватило. Барс поднял голову, насторожив уши.

— Мне плевать, сколько бумажек для этого нужно, — продолжил Данило, и его голос звучал в ледяной комнате, как удар колокола. — Мне плевать, сколько ещё звонков придётся сделать. Я не позволю вашей семье замёрзнуть здесь или развалиться на куски.

Отец моргнул глазами, ошеломлённый той непоколебимой верой, что звучала в голосе полицейского. Потому что именно в тот момент Андрей понял одну простую вещь: помощь… действительно пришла. Не от государства. Не от бюрократической системы. А от человека, которому было не всё равно.

Ночь опустилась на старый дом на Приорке тяжёлым, ледяным одеялом, будто загоняя холод ещё глубже в потрескавшиеся стены. Смена Данила закончилась уже несколько часов назад, его рация время от времени тихо потрескивала, но он и не думал ехать в отделение. Он остался.

Патрульный помог Софийке нагреть воды на старой газовой плите, конфорки которой едва горели синим пламенем из-за слабого давления. Каждый час он проверял пульс Андрея и делал всё возможное, чтобы сохранить в этой комнате хоть какие-то остатки тепла ещё на одну ночь. Старенький «дуйчик» натужно гудел в углу, выплёвывая слабую струю тёплого воздуха, прежде чем снова начать угрожающе трещать от перегрева спирали.

Софийка сидела на полу у дивана, закутанная в два тонких, затёртых одеяла. Барс лежал рядом с ней, обернув своё большое тело вокруг её ног, словно живой пушистый щит. Его глаза никогда не закрывались полностью. Они открывались каждые несколько секунд, будто собака ждал, что вот-вот случится что-то непоправимое.

Данило заметил это напряжение.

— Всё хорошо, мальчик? — тихо спросил он.

Уши Барса мгновенно насторожились. Он посмотрел на Данила, потом перевёл взгляд на своего хозяина на диване, а затем — на тёмный коридор. Что-то привлекло его внимание, что-то такое, чего патрульный не мог ни услышать, ни увидеть.

Андрей, совершенно измученный болью и холодом, проваливался в тяжёлое, бредовое забытьё. Каждый вдох давался ему с такой мукой, будто внутри его груди перекатывалось битое стекло. Данило внимательно наблюдал за ним, отмечая поверхностное поднятие грудной клетки и синюшный оттенок, начавший появляться вокруг губ бывшего кинолога. Это была гипоксия — кислородное голодание.

Софийка прижалась к Барсу, поглаживая его шерсть, чтобы хоть как-то успокоить саму себя.

— С папой всё будет хорошо, — пробормотала она, будто, сказав это вслух, могла заставить мир подчиниться её желанию.

И вдруг Барс замер.

Всё его тело мгновенно напряглось, превратившись в стальную пружину. Уши резко подались вперёд. Из его горла вырвалось низкое, глубокое рычание, заставившее воздух в комнате завибрировать.

— Барс? — испуганно прошептала Софийка, выпрямляясь.