Всё село смеялось над «нагулянным» сиротой, а родная бабка выгнала из дома. Если бы они только знали, чьим сыном он окажется и как вернётся в родное село

Тонько старался как можно тише проскользнуть через сени в свою маленькую комнатку, но Надежда Степановна, как всегда, обладала слухом, словно у охотничьей собаки. Ни один шорох в старом сельском доме не мог скрыться от её внимания.

— Ты что это опять натворил? Чего крадёшься вдоль стен, как вор? — резко выкрикнула женщина, выходя из кухни.

Она вытерла руки о цветастый фартук и впилась взглядом в мальчика. Увидев его вид, Надежда Степановна всплеснула руками.

— Ну вот опять! Опять рубашка разорвана, штаны в грязи и на коленях светятся дыры! Совести у тебя нет, Тонька. Сколько это ещё будет продолжаться? Вот же кара Господня на мою седую голову!

Мальчик виновато опустил голову, отчаянно пытаясь скрыть от бабы Нади свежий, налитый свинцом синяк под левым глазом. Но женщина, разъярённая видом его изодранной одежды, даже не обратила внимания на расцарапанное лицо внука. Её больше волновали расходы.

— Ах ты ж шибеник, паршивец такой! Это ж опять тебе новые вещи покупать надо с моей мизерной пенсии! — причитала она, хватая Тоньку за плечи и хорошенько тряся.

Гнев и раздражение переполняли её, выливаясь в каждом слове.

— Доиграешься ты у меня, ой доиграешься! Лопнет моё терпение, и сдам тебя в интернат для таких же сирот! Там тебе и место, среди таких же хулиганов. И кто только вбил мне в голову эту дурь — забрать тебя к себе? Оно мне надо было на старости лет? Был бы ты хоть тихим, спокойным ребёнком… Так нет! Сплошное несчастье, а не мальчишка!

Тонько почувствовал, как внутри всё сжимается от ледяного страха. Он до смерти боялся этих слов. Он не хотел ни в какой приют, он хотел жить здесь, в Кленовом. Пусть даже с этой вечно недовольной, суровой бабкой, которая его откровенно не любила.

А ещё его пробирал ужас от мысли, что кто-то из соседей расскажет бабе Наде о его драке с Игорем Семенюком, который жил на соседней улице. Вот тогда одними криками и угрозами про интернат дело точно не обойдётся. В ход пойдёт тонкая, гибкая вербовая лоза, которая всегда лежала на шкафу и служила бабе Наде главным инструментом для «воспитания» непокорного мальчишки.

Он уже знал эту боль. Надежда Степановна умела наказывать так, что потом неделю сесть на стул было невозможно.

— Что же мне с тобой делать, а? — не унималась старуха, прожигая его суровым, колючим взглядом. — Мать бесстыжая в подоле принесла, а мне теперь крест этот нести и мучиться!

Тонько слушал эти упрёки краем уха. Вдруг ему стало нестерпимо плохо. В висках резко застучало, к горлу подкатил тошнотворный комок, а земля под ногами будто начала проваливаться.

Старые пожелтевшие обои в цветочек поплыли перед глазами, сливаясь в сплошное серое пятно. Откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, до него донёсся приглушённый, испуганный крик бабы:

— Антон! Тонька! Что с тобой?!

Но перед глазами уже окончательно потемнело.

Когда мальчик медленно вынырнул из темноты и открыл глаза, он понял, что лежит на своей кровати. В комнате пахло корвалолом и какими-то лекарствами. Рядом, обеспокоенно склонившись над ним, сидела Ирина Аркадьевна — заведующая местной сельской амбулаторией. Баба Надя, очевидно, не на шутку перепугалась и сбегала за ней.

— Ну ты даёшь, Тонька! Ну и напугал ты нас всех! — мягко, но с ноткой укора сказала врач. — Ты чего это надумал сознание терять? Бабка твоя прилетела ко мне в амбулаторию бледная как стена, сердечными каплями за километр от неё несёт. Говорит: «Упал мой малой как подкошенный!» Что случилось, герой?

Тонько резко попытался сесть на кровати, но комната снова сделала опасный оборот вокруг своей оси. Он бессильно откинулся назад на подушку.

— Лежи, лежи, не спеши подниматься, — ласково остановила его Ирина Аркадьевна, осторожно ощупывая его голову. — Тут, похоже, одними синяками дело не обойдётся. Как бы сотрясения мозга не было.

Последнюю фразу она сказала уже Надежде Степановне, которая молча стояла в дверях, нервно теребя край фартука.

— Так что, Тонька, с кем это вы так дорогу не поделили? Рассказывай давай, — спросила фельдшер.

Глядя в добрые, сочувственные глаза Ирины Аркадьевны, мальчик не выдержал. Защитная броня дала трещину. Он тихо всхлипнул, проглотил горькие слёзы и прошептал:

— С Игорем Семенюком подрались…

— И что же вы на этот раз не поделили? — спокойно переспросила женщина, не отрывая взгляда от разбитого лица ребёнка.

— Он сказал… сказал, что я нагулянный. Смеялся на всю улицу, что мама моя с какими-то заезжими шабашниками меня нагуляла. Что я безотцовщина… чернявый байстрюк. Я не сдержался и врезал ему по губам. А он со своими дружками на меня набросился.

Баба Надя, которая всё это слышала, мгновенно вспыхнула новыми проклятиями:

— Ну ты и негодник! Как у тебя только рука поднялась тронуть такого золотого ребёнка?! Игорёк же из порядочной семьи, воспитанный, скромный мальчик! Совсем тебе не ровня, голодранец! А то, что он сказал — так это же чистая правда! Ты и есть байстрюк!

Ирина Аркадьевна резко обернулась к старухе, её глаза сузились от возмущения.

— Надежда Степановна! Опомнитесь! Как вы смеете так разговаривать с собственным ребёнком?! Разве этот мальчик в чём-то виноват? Разве он просился на этот свет, чтобы вы теперь его так клевали?

— А я правду говорю! — не унималась старуха, упрямо поджав губы. — Мать его с кем попало таскалась, принесла его в подоле, а мне теперь на старости этот крест тянуть!

Фельдшер лишь обречённо покачала головой, глядя на перекошенное от злости лицо женщины. Поняв, что спорить бесполезно, она снова повернулась к мальчику. Её голос мгновенно смягчился.

— Тонька, солнышко, ты сейчас поспи немного. Отдохни. Я тебе сделаю лёгкий укол, не бойся, это чтобы голова не болела. А царапины сейчас обработаем. Если будет щипать — я подую, хорошо?

Она ещё долго сидела у кровати, гладя мальчика по руке, пока его дыхание не выровнялось, и он не погрузился в глубокий, спасительный сон. Лишь после этого Ирина Аркадьевна вышла на кухню.

Надежда Степановна как раз гремела кастрюлями, готовя ужин. Её лоб был сурово нахмурен.

— Надежда Степановна, послушайте меня внимательно, — твёрдо сказала врач. — Мальчик уснул. Не смейте его сегодня трогать и дёргать, у него сильный стресс и истощение. Когда проснётся — дайте ему поесть, желательно чего-нибудь лёгкого, бульона какого-нибудь. И умоляю вас, прекратите на него кричать. У мальчика явные признаки сотрясения мозга. А я сейчас пойду в амбулаторию, выпишу направление. Завтра утром надо везти его в Фастов, в районную больницу на обследование.

— Ещё чего выдумали! — недовольно буркнула старуха, бряцая крышкой. — Подумаешь, подрался с мальчишками. Все дрались! А вы тут суету развели, будто он хрустальный.

— Вы сами видели, как он потерял сознание! Это не шутки. Нужно сделать рентген и показать его травматологу, чтобы исключить осложнения, — настаивала Ирина.

— Делайте что хотите, — грубо отрезала баба Надя, поворачиваясь к плите. — Мне по больницам с ним таскаться некогда, хозяйство стоит.