«Мне не нужен этот груз!» Дочь довела беременную мать до роковых родов и бросила сестёр. То, что произошло с близняшками через 18 лет, поражает до слёз…

Молодая девушка стояла у окошка регистратуры и абсолютно равнодушным, хладнокровным движением, не моргнув и глазом, подписывала официальное, сухое юридическое заявление. Заявление о полном отказе от своих новорождённых, больных сестричек. Диана даже не вздрогнула, ставя свой размашистый росчерк на бумаге, которая навсегда перечёркивала её кровную связь с семьёй. Она просто отдала бумаги и, цокая каблуками, направилась к выходу, уже что-то печатая в телефоне.

Оксана не смогла сдержать волну жгучего гнева. Она с неприкрытым презрением посмотрела в спину этой избалованной, пустой и бездушной столичной девушке, но стиснула зубы и промолчала. Вместо этого Оксана развернулась, стремительно пошла длинными больничными коридорами и решительно, даже не постучав, ворвалась в кабинет главного врача центра, Елены Сергеевны.

Но главврач перинатального центра, Елена Сергеевна, была явно не в том настроении, чтобы выслушивать эмоциональные исповеди коллег из области. Смерть возрастной роженицы из Яблоновки прямо на операционном столе, да ещё и несмотря на присутствие лучшей бригады хирургов, стала для медицинского учреждения настоящей катастрофой. Впереди руководство неминуемо ждали жёсткие проверки, изматывающие комиссии из Министерства здравоохранения, выговоры и стопки объяснительных записок. А тут ещё эти недоношенные младенцы с тяжелейшими врождёнными пороками и категорический, циничный отказ родной сестры их забирать — сплошной бюрократический, юридический и человеческий ужас, от которого пухла голова.

— Что вам нужно, девушка? Вы разве не видите, что я по уши занята? — устало, резко и крайне недовольно отрезала Елена Сергеевна, едва оторвав взгляд от стопки разбросанных медицинских карт и квартальных отчётов.

Когда Оксана, задыхаясь от волнения, эмоционально изложила ей свою цель и горячее, непоколебимое желание забрать дочерей покойной Надежды Михайловны под свою опеку, заведующая лишь нервно покрутила дорогой ручкой у виска.

— Девушка, вы же дипломированный медик! Вы же фельдшер, работаете в системе, а такую откровенную, детскую юридическую чепуху мне тут несёте! — ощутимо повысила голос Елена Сергеевна, сняв очки. — Перинатальный центр не является сиротским учреждением, мы не выдаём детей на усыновление или под опеку первым встречным знакомым! Это абсолютно незаконно, это подсудное дело! Отсюда этих девочек, как только наши реаниматологи хоть немного стабилизируют их критическое состояние, переведут под конвоем медиков в специализированный областной дом ребёнка. Вот туда и идите со своими благородными порывами.

Оксана попыталась что-то возразить, объяснить про данную на могиле клятву, но опытная врач безапелляционным жестом остановила её.

— И если вы уже так уверенно говорите о детях этой несчастной пожилой пациентки, то вам бы, как медицинскому работнику, стоило бы заглянуть в их карты: они родились глубоко, экстремально недоношенными. Они сейчас находятся на круглосуточном аппаратном жизнеобеспечении, каждый вдох — это победа. Я ничем не могу и не буду вам помогать в обход закона. Освободите, пожалуйста, помещение, у меня министерская комиссия через час!

От такого холодного, непробиваемого бюрократического отпора Оксана на несколько секунд просто потеряла дар речи. Она сглотнула сухой воздух, а потом, получив жгучий отказ, тихо, словно побитая собака, вышла из просторного кабинета в шумный коридор.

— Но ничего… Не вешать носа, Оксанка! Никто тебе и не обещал, что этот путь будет лёгким и устланным розами, — шёпотом подбодрила сама себя девушка, вытирая непрошеную солёную слезу, скатившуюся по щеке.

Вернувшись в Яблоновку, она с замиранием раненого сердца начала ждать того момента, когда малышки наконец окрепнут и их официально передадут в государственный дом ребёнка. Несмотря на крайне неутешительные, почти безнадёжные прогнозы столичных светил медицины, девочки оказались настоящими, упрямыми борцами за жизнь и всё же выжили, хоть и остались очень слабыми.

Всё это долгое время Оксана не находила себе места. Она неустанно, каждое воскресенье, ставила свечи и молилась об их слабом здоровье у старых икон в местной деревянной церкви. Чтобы хоть как-то приблизить заветный момент долгожданной встречи с крошками, она с невероятным, трепетным удовольствием ездила в столичные детские магазины. Девушка отказывала себе в новой одежде или вкусной еде, тратя свои очень скромные фельдшерские сбережения на крошечные розовые ползунки, забавные погремушки и тёплые мягкие носочки. Каждая купленная вещь дарила ей надежду.

Прошло долгих полгода изнурительной бумажной волокиты, бюрократических запросов и сложного медикаментозного лечения младенцев, прежде чем Оксане выпала реальная, законная возможность прийти в областной дом ребёнка с официальной просьбой об усыновлении.

Кабинет директора этого учреждения, Татьяны Сергеевны, был светлым и уютным. Сама женщина оказалась очень добродушным, эмпатичным и понимающим человеком, который искренне переживал за каждого брошенного ребёнка. Но то, что она вынуждена была сказать с порога, мгновенно бросило Оксану в холодный липкий пот и потрясло до самой глубины души.

— Простите меня, Оксана… Вы невероятно светлый человек, но у этих сестричек-близняшек уже есть утверждённая приёмная семья. Это очень уважаемая, интеллигентная и финансово обеспеченная киевская пара. Со дня на день они окончательно подпишут все бумаги на удочерение.

— Но как же так?! Нет! Этого не может быть! — в отчаянии, срываясь на крик, вскрикнула Оксана, побледнев как стена и судорожно вцепившись в край массивного стола. — Ведь эти девочки должны быть только со мной! Я дала священную клятву их матери на могиле во время ливня! Это мои дети!

Директор с огромным удивлением, но и с ещё большим, глубоким материнским сочувствием посмотрела на эту странную, заплаканную и разбитую горем молодую женщину.

— Оксана, милая моя, послушайте меня очень внимательно… Успокойтесь. Почему суд должен отдать их именно вам? Давайте отбросим эмоции и посмотрим суровой правде прямо в глаза. Вы официально не замужем, живёте совершенно одна в маленькой съёмной комнатке в селе, у вас минимальная ставка сельского фельдшера. Даже если бы комиссия закрыла на это глаза, как же вы собирались содержать двоих детей, да ещё и с инвалидностью?

Оксана открыла рот, хотела что-то горячо возразить, броситься в бой, но слова предательски застряли горьким комом в горле.

— Вы же медик, вы, наверное, прекрасно знаете точные диагнозы и медицинские карты этих крошек, — максимально мягко, но твёрдо продолжила Татьяна Сергеевна, постукивая пальцами по папке. — Обе девочки нуждаются не просто в базовом уходе, подгузниках и смеси. Им необходимо постоянное, чрезвычайно дорогостоящее лечение и реабилитация. Одной крошке нужна сложнейшая, ювелирная операция на сердце в профильном кардиоцентре где-нибудь в Германии или Израиле, иначе она просто не доживёт до года. Другой — целая серия микрохирургических вмешательств на глазах, чтобы хотя бы частично сохранить зрение. Это сотни тысяч, если не миллионы гривен! Скажите мне честно, где бы вы их взяли?

— Но… я бы нашла… я бы взяла кредиты в банке, обратилась бы в благотворительные фонды, в интернет… — попыталась лихорадочно подобрать слова девушка, но её голос беспомощно и предательски дрожал. Она сама понимала, насколько наивно, по-детски и нелепо это звучит в реальном мире.

— Вот именно, Оксана. То, что для таких тяжёлых, проблемных по здоровью девочек вообще нашлась обеспеченная, любящая приёмная семья, которая готова за собственный счёт оплатить все эти космические счета за операции — это самое настоящее чудо Господне. Наверное, эти крошки действительно родились под счастливой звездой, несмотря ни на что, — уверенно и с лёгкой улыбкой сказала Татьяна Сергеевна.

Оксана сидела на стуле сама не своя. Её хрупкий мир просто рассыпался на осколки. Она горько и болезненно осознавала, что это тупик. Это конец. Никто не отдаст ей девочек. Ни одна государственная комиссия никогда не позволит ей забрать их в такие скромные условия, и она никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет выполнить то святое обещание, данное сквозь горькие слёзы на сельском кладбище.

«Какая же жестокая, циничная и несправедливая штука эта жизнь! Я ненавижу её!» — в отчаянии подумала девушка, опустив голову. Её хрупкие плечи мелко затряслись от бессильного, жгучего возмущения и глубокой душевной боли, а к глазам снова подступили горячие, неконтролируемые слёзы утраты.

Вдруг в дверь директорского кабинета деликатно, но уверенно постучали. На пороге появились мужчина и женщина. Это были Валерий и Соломия — пара лет пятидесяти пяти, очень ухоженные, одетые со сдержанным столичным вкусом, интеллигентные и приветливо улыбающиеся.

— Татьяна Сергеевна, добрый день! Мы наконец привезли финальные документы из опекунского совета и суда на удочерение наших девочек, — сказала женщина необыкновенно приятным, бархатным голосом, протягивая пухлую аккуратную папку с бумагами.

— Добрый день! Большое вам спасибо, проходите, садитесь, пани Соломия, пан Валерий, — ответила заведующая, расцветая в улыбке, и невольно бросила многозначительный, немного строгий и предостерегающий взгляд в сторону сельской фельдшера. — А Оксана уже как раз уходит. Нам пора прощаться.

Оксану словно током ударило. Она мгновенно догадалась, что перед ней стоят те самые состоятельные спасители, будущие приёмные родители, которые уже сегодня навсегда забирают её девочек в большую столицу, вычёркивая её из их жизни. И именно в эту секунду отчаяния она решилась на свой последний, отчаянный шаг.