«Мне не нужен этот груз!» Дочь довела беременную мать до роковых родов и бросила сестёр. То, что произошло с близняшками через 18 лет, поражает до слёз…

До приезда кареты скорой помощи Надежда находилась в глубоком полубессознательном состоянии, которое прерывалось лишь новыми приступами нестерпимой боли. До столичного областного перинатального центра они мчались по ночной трассе с включёнными сиренами и проблесковыми маячками. Эта дорога показалась Степану дорогой в ад, длившейся целую вечность.

Уже в ярко освещённом коридоре больницы, на каталке, прямо перед большими металлическими дверями в операционный блок, Надежда на миг открыла глаза. Окончательно теряя последние капли жизненной энергии, она смогла лишь едва слышно, одними губами прошептать мужу, который бежал рядом:

— Прощай, мой Стёпа… Береги наших девочек. Не оставляй их сиротами, умоляю тебя.

— А ты как же?! Надя, не смей так говорить! — заливаясь слезами и крепко сжимая её холодную ладонь, вскрикнул мужчина.

— Меня, наверное, больше не будет на этом свете… — с невероятным, последним усилием произнесла женщина.

Её рука бессильно выскользнула из ладони Степана, и двери операционной с глухим стуком закрылись, отрезав его от самого дорогого человека.

Каждая минута, проведённая в тускло освещённом, холодном коридоре приёмного отделения перинатального центра, превращалась для Степана в персональный круг ада. Даже он, обычный сельский столяр, абсолютно далёкий от тонкостей медицины, прекрасно осознавал масштабы катастрофы: их девочки появятся на свет лишь на седьмом месяце, глубоко недоношенными и беззащитными. А это означало, что впереди маячили колоссальные проблемы со здоровьем, решить которые могло лишь настоящее чудо.

Сама Надежда перед тем, как двери операционной закрылись, выглядела настолько измождённой и бледной, что её последние, прощальные слова острым ножом врезались в память мужа. Жгучая боль и чёрное отчаяние раздирали его измученную душу на мелкие куски. Он едва держался на ногах от пережитого шока. Совсем обессилев, Степан тяжело опустился на жёсткий пластиковый стул у стены, откинул голову назад и, не выдержав нервного перенапряжения, на несколько коротких минут провалился в тяжёлое, тревожное забытьё.

Выдернул его из этого состояния лёгкий, осторожный дотраг до плеча.

— Мужчина, просыпайтесь. Вам здесь сидеть нельзя, это стерильная санитарная зона, — тихо, но настойчиво произнесла медицинская сестра средних лет с добрым, сочувственным взглядом.

— Но ведь там моя жена сейчас… Её оперируют… Роды очень тяжёлые, она же немолодая уже, — встрепенувшись, словно от неожиданного удара током, заволновался Степан, вскакивая на ноги.

— Не паникуйте заранее. Здесь каждый день все рожают, это же областной перинатальный центр, наши врачи и не такое видели. Как только хирургическое вмешательство успешно завершится и ваши детки появятся на свет, к вам обязательно выйдет дежурный врач и всё расскажет, — ласково пообещала женщина.

На самом деле эта опытная медсестра прекрасно знала историю необычной пожилой пациентки из села. Да и не только она — весь этаж, включая санитарок, гудел от этой беспрецедентной новости. Крайне редко сюда привозили на роды женщин, разменявших шестой десяток. Весь персонал прекрасно понимал, что риски в таком возрасте просто зашкаливают, и никто не брался прогнозировать финал. Однако медсестра не стала добивать и без того убитого горем, поседевшего за одну ночь мужчину, профессионально сделав вид, что это обычная рутинная операция.

Степан понуро опустил взгляд и, шаркая ногами, поплёлся к выходу в главный холл больницы. Несмотря на страшную, свинцовую усталость, сковывавшую тело, он категорически не хотел идти на свежий воздух или возвращаться домой. Оставаясь здесь, в нескольких десятках метров от операционной, он чувствовал невидимую связь со своей женой. А в Яблоновке что его ждало? Одинокие голые стены и воспоминания, от которых хоть волком вой на луну.

Ему хотелось забиться в угол и разрыдаться в голос, дав волю мужским слезам, если бы не внезапное появление дочери Дианы.

Когда Степан увидел её в просторном фойе перинатального центра, его просто затрясло от неудержимого возмущения. До самой глубины души. Диана удобно устроилась на мягком кожаном диванчике и, словно абсолютно ничего не произошло, весело хихикала, оживлённо щебеча по своему новенькому дорогому айфону. Она беззаботно договаривалась о вечерней тусовке с какой-то подругой в модном столичном баре, наглухо игнорируя тот факт, что буквально за стеной её родная мать ведёт отчаянную борьбу за жизнь.

«Какая же бессердечность… Какая ледяная, звериная жестокость по отношению к той, кто тебя родил, — с невыразимым ужасом подумал Степан, сжимая кулаки. — Сама своими криками довела мать до реанимации раньше срока, а теперь ей хоть бы хны. Всё равно».

Он тяжело прошёл мимо дочери, нарочно даже не взглянув в её сторону. Смотреть в эти пустые глаза, а тем более говорить с ней сейчас, он просто не мог физически. Степан снова нашёл свободное место в полутёмном углу зала и крепко зажмурился. Образ его любимой Надежды встал перед ним настолько чётко и ярко, словно она в эту самую секунду стояла рядом, улыбаясь. Только теперь, оказавшись перед пропастью возможной утраты, этот молчаливый мастер осознал, что жена всегда была его самым крепким тылом, его единственным смыслом существования. И как же редко он говорил ей о своей любви, считая это ненужными сентиментами.

Если бы он только мог знать, что тень безысходности и смерти уже витала невидимым саваном не только в его тревожных мыслях, но и в стерильной, залитой холодным светом операционной, где бригада лучших хирургов отчаянно билась за жизнь Надежды и её малышек.

Женщина, как и прежде, находилась в состоянии глубокого медикаментозного сна. Несмотря на критические показатели, хирургам удалось филигранно и быстро провести кесарево сечение. Двое крошечных, красноватых младенцев, весом чуть больше килограмма каждая, были мгновенно переданы в руки неонатологов. Те сразу же поместили семимесячных девочек в специальные высокотехнологичные кювезы для поддержания жизнедеятельности и дыхания.

Тем временем молодой, амбициозный и слишком самоуверенный врач-ассистент Максим, снимая медицинские перчатки, не выдержал и цинично, вполголоса бросил своему коллеге:

— Ну вот хоть стой, хоть падай… Объясните мне, зачем вообще было сохранять эту беременность в пятьдесят шесть лет? Это же абсолютное безумие и безответственность! Куда смотрели гинекологи в их глубинке? Это же надо так бессмысленно рисковать собой, чтобы потом приехать к нам и рожать раньше срока.

— И не говори, коллега, — так же тихо, кивая головой, согласился его напарник. — Женщина сама сейчас на волоске от смерти качается, а эти дети, если их даже и вытянут, так стопроцентно с тяжёлыми патологиями останутся. Это даже к гадалке не ходи, медицинская статистика — вещь упрямая и безжалостная. Инвалиды с детства.

— А ну замолчите оба, молодчики! — вдруг грозно, металлическим шёпотом осадил их седовласый главный хирург Богдан Анатольевич, гневно сверкнув глазами из-под очков. — Как вам вообще совести хватает такие циничные вещи в операционной плести, да ещё и прямо над головой пациентки?!

— Да мы же, Богдан Анатольевич, ничего такого не имели в виду… Только объективные медицинские факты озвучили, — залепетало молодое поколение врачей, мгновенно смутившись. — К тому же женщина под глубоким наркозом, она в таком состоянии всё равно абсолютно ничего не слышит и не понимает.