Высокомерная профессорша пообещала брак тому, кто решит невозможную задачу. Она побледнела, когда к мелу потянулся обычный уборщик…

Её унижение было абсолютным. Ей пришлось при всех признать, что она не знает. Но то, что она видела собственными глазами ночью, кричало о том, что он вполне может это сделать.

— Тогда мы должны проверить это официально, — безапелляционно заявил декан, и его тон не оставлял пространства для манёвра. — Понедельник, утро. Публичная демонстрация в большом лекционном зале. Если он действительно способен на то, о чём говорят, мы обязаны узнать, кем на самом деле является этот человек.

Когда преподаватели начали расходиться, гудя, словно улей, Алина осталась сидеть на месте. Она пустым взглядом смотрела на замороженный кадр видео на экране, где Илья стоял у доски.

Профессор Гавриленко задержался у двери. Он подошёл и мягко, по-отечески положил руку ей на плечо.

— Алина, дитя… Я преподаю в этих стенах уже сорок лет. Я видел и гениев, и откровенных шарлатанов. Этот человек — не шарлатан. Какой бы ни была его история, я советую тебе морально подготовиться к понедельнику.

Утро понедельника выдалось безжалостно серым и моросящим. Тяжёлое ноябрьское небо над Киевом идеально отражало ту гнетущую, наэлектризованную атмосферу, что нависла над университетским городком. Большая физическая аудитория — монументальный амфитеатр, рассчитанный на пятьсот человек, — трещала по швам. Люди стояли в проходах, сидели на ступеньках и жались вдоль стен.

Первые ряды плотно оккупировала университетская элита: заведующие кафедрами, седовласые профессора, представители ректората. На галёрке гудели студенты, держа наготове смартфоны, чтобы не пропустить ни секунды этого исторического противостояния. У входа даже суетились операторы нескольких местных телеканалов, настраивая камеры на штативах. Все ждали либо грандиозного научного триумфа, либо эпического публичного распятия.

Огромная доска с уравнением, вымытая и подготовленная до идеального состояния, занимала три массивные панели. Оно скалилось на присутствующих сотнями символов — причудливое, чрезмерное, злобное.

Алина Романова стояла за преподавательской трибуной, сжимая её края так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она надела свой лучший тёмно-синий деловой костюм. Обычно эта дорогая ткань служила ей бронёй, придававшей властности, но сегодня она ощущалась как тяжёлый рыцарский панцирь, который совсем не защищал от внутренней дрожи.

Стрелка часов на стене медленно приблизилась к десяти. Ровно в 10:00 массивные дубовые двери распахнулись, и гул в зале мгновенно оборвался.

В аудиторию вошёл Илья. На нём была всё та же выцветшая синяя униформа технического работника. Под слепящим светом софитов и прицелом сотен камер он казался совсем другим — гораздо более уязвимым, чем та таинственная тень, что ночами творила магию в заброшенных кабинетах. Алина заметила, как тщательно он пытался вычистить въевшуюся грязь из-под ногтей, чтобы выглядеть достойно, и как его плечи слегка напряглись под тяжестью такого количества взглядов.

Она заставила себя заговорить. Её голос звучал из динамиков ровно, хотя внутри бушевал настоящий шторм:

— Господин Величко. Вы публично заявили, что способны решить это уравнение. Условия остаются неизменными. Если вы успешно справитесь с заданием, я выполню своё обещание относительно брака.

Каждое слово имело привкус пепла. Алина физически ощущала, как её тщательно выстроенный, идеальный мир начинает рассыпаться на осколки.

Илья не ответил. Он медленно подошёл к доске и взял в руки кусочек белого мела. Его вес казался ему одновременно до боли знакомым и совершенно чужим, словно это был артефакт из прошлой жизни, который он не имел права трогать. На несколько долгих секунд он замер, спиной ощущая тяжёлую смесь любопытства, презрения и откровенного скептицизма, исходившую от зала.

А потом в его памяти тёплым эхом прозвучал голос мамы: «Никогда не позволяй заставлять тебя стыдиться своего ума, сынок».

Он сделал глубокий вдох и коснулся мелом зелёного полотна.

Зал мгновенно погрузился в абсолютную, вакуумную тишину, которую нарушал лишь быстрый, ритмичный стук мела. Его подход был шокирующе нестандартным. Илья начал с такой смелой трансформации переменных, что несколько седых профессоров в первом ряду даже подались вперёд, щурясь сквозь толстые линзы очков.

Он работал методично. С каждой новой минутой его движения становились всё более раскованными, быстрыми, уверенными. Он заполнял одну панель за другой невероятно элегантными расчётами, словно дирижировал невидимым оркестром.

Прошло сорок минут. Потом час. Никто в зале даже не пошевелился. Некоторые из преподавателей крючковато склонились над блокнотами, лихорадочно пытаясь успевать за его безупречной логикой, время от времени тихо хватая воздух от очередного озарения.

Когда Илья наконец поставил последнюю точку, отложил огрызок мела и сделал шаг назад, полное решение занимало пять огромных досок.

Тишина в аудитории растянулась на долгих десять ударов сердца. Она была настолько густой, что казалась материальной.

Самый старый математик кафедры, профессор Гавриленко, медленно, опираясь на трость, поднялся со своего места.

— Боже мой… — прошептал он, но в мёртвой тишине его старческий голос разнёсся до самых последних рядов. — Это не просто правильно. Это безупречно. Это готовая научная работа, достойная немедленной публикации в ведущих изданиях мира.