«Сегодня ты не поедешь домой»: как одна ночная поездка раскрыла страшную правду…
Мою грудь снова болезненно сжало.
— Но я ведь никогда не брала документы домой! — воскликнула я. — Никогда! Всё остаётся в сейфах. Всё записывается в электронные журналы доступа.
— Я вам верю, — спокойно ответил Андрей. — Но Виктор этого не знает.
Он свернул на огромную, пустую парковку бывшего строительного гипермаркета. Магазин давно закрылся, но старая неоновая вывеска всё ещё иногда мигала в темноте. Он остановил машину и выключил двигатель.
Потом он снова протянул мне телефон. Экран был заполнен текстом. Даты, места посадки пассажира, обрывки телефонных разговоров, записанные слово в слово.
«Она проверяет логи доступа… Дни аудита: вторник, пятница… Дом стоит пустой после полуночи… Если она делает копии, они лежат там».
Меня затошнило.
— Вы всё это записывали? — спросила я, не веря своим глазам.
— Начиная с третьей поездки — да, — ответил он. — Когда он начал повторять название вашей улицы, будто заучивал его наизусть.
Мои руки дрожали, пока я листала его заметки. Там было ещё кое-что. Два дня назад Галенко спрашивал у какого-то другого пассажира, с которым ехал вместе, знает ли тот, как легко заглушить старую сигнализацию в частном секторе. А вчера ночью он долго разглагольствовал о гаражах и задних дверях, и о том, какие люди глупые, что никогда не ставят там надёжные замки.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором мгновенно встала ржавая задвижка на моей калитке, окно на веранде, которое никогда плотно не закрывалось, и мой жёлтый блокнот-планировщик.
— Я думала, что просто потеряла его, — прошептала я в пустоту.
Андрей ничего не ответил. Он молча потянулся к центральной консоли между сиденьями и достал оттуда маленький цифровой диктофон.
— Я начал записывать звук в салоне во время его поездок, — сказал он. — Только аудио. Для собственной безопасности. В правилах сервиса есть пункт о согласии пассажира, но большинство никогда его не читает.
Он нажал кнопку воспроизведения.
Салон заполнил хриплый, злой, пьяный голос Виктора: «Эта баба осторожная, но копает медленно. Если она докопается до сути — она заговорит. Мне нужно действовать на опережение. Надо закрыть этот вопрос».
Запись резко оборвалась. Я открыла глаза и посмотрела на Андрея.
— Он не просто следит за мной, — осознала я. — Он уверен, что у меня есть доказательства.
— Да, — подтвердил Андрей. — А даже если их нет, он считает, что ваш дом — это то место, где он найдёт все ответы.
Между нами снова повисла тяжёлая, гнетущая тишина. И вдруг у меня в голове щёлкнул ещё один пазл.
— Виктор тоже работает ночью, — медленно произнесла я. — Вот откуда он знает мой график. Вот откуда он знает, когда здание архива почти пустое.
Челюсть Андрея снова напряглась.
— Он как-то говорил, что у него есть универсальные ключи. Хвастался, что никто из руководства никогда не спускается в подвал после полуночи.
Подвал. Именно там, за бронированной дверью, находилось главное хранилище нашего архива. Желудок снова болезненно сжался.
— Он не просто крадёт дела, — прошептала я, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. — Он заметает следы. Извлекает оригиналы. Делает так, чтобы никто никогда не смог доказать факт мошенничества.
— А если вы найдёте эти расхождения первой… — тихо добавил Андрей.
— …он верит, что сможет найти мои черновики у меня дома гораздо быстрее, — закончила я фразу.
Реальность навалилась на меня, словно бетонная плита.
Если бы я сегодня поехала домой, я бы открыла дверь и вошла в тёмный, тихий дом… который кто-то другой уже давно считал своим и вполне доступным. Я бы вошла прямо в ловушку.
Я крепко обхватила себя руками, пытаясь не разрыдаться.
— Мы не можем больше ждать, — сказала я.
Андрей кивнул.
— Не можем.
Он завёл двигатель. На этот раз он не спрашивал, куда ехать. Мы оба это знали.
Яркие огни центрального отделения полиции прорезали дождливую темноту впереди. И впервые с того момента, как начался этот ночной кошмар, мой липкий страх уступил место чему-то другому. Чему-то гораздо более острому.
Ясности.
