Богач умирал в VIP-палате, и только бедная санитарка знала правду! Когда она ворвалась на консилиум, врачи просто онемели…

В ту же ночь Григорию Савицкому вдруг резко стало хуже. У него стремительно поднялась температура, начались сильные судороги, а за ними — череда неотложных реанимационных манипуляций. За окном шумел холодный киевский дождь, барабаня по стеклу палаты интенсивной терапии, а внутри шла настоящая битва за жизнь.

Зоряна той ночью не сомкнула глаз ни на минуту, оставаясь рядом. Пока дежурные врачи суетились вокруг, вводя препараты и корректируя капельницы, она осторожно придерживала пациента за руку, стараясь успокоить его тихим голосом.

Находясь в полубреду, банкир бормотал что-то бессвязное. Он то без конца повторял имя «Марина», то звал покойную мать, то вдруг начинал бредить какими-то процентами, кредитами и замороженными счетами. Из этого горячечного потока слов Зоряна поняла одно: у этого влиятельного мужчины очень сложные отношения с миром. Есть какая-то Марина, которую он, очевидно, любит, и он страшно боится смерти, потому что его земные дела остались незавершёнными.

В один из моментов, когда судороги немного отпустили, Григорий тяжело открыл глаза. Его взгляд, затуманенный болью, сфокусировался на девушке в синем халате.

— Вы… кто? — едва слышно выдохнул он.

— Я просто Зоряна. Из персонала больницы, — мягко ответила она, поправляя одеяло.

— Я… умираю? — в его сорванном голосе звучал животный, неподдельный страх.

— Мы пытаемся сделать всё, чтобы этого не произошло. Пожалуйста, держитесь.

Савицкий шевельнул пересохшими губами, пытаясь сказать ещё что-то, но сил не хватило.

— Ничего не говорите, — Зоряна почувствовала, как её сердце сжимается от острого сочувствия. — Вам сейчас нужно беречь каждую каплю энергии.

— Я… слишком много грехов совершил… — горько пробормотал он, снова закрывая глаза. — А теперь… теперь лежу тут, как беспомощный кусок мяса. И, может, всё это было зря? Зачем такая жизнь?

Зоряна прекрасно понимала, что он находится в горячечном состоянии, вызванном токсическим поражением мозга. Но эти слова задели её за живое. Она крепче сжала его холодную ладонь и прошептала:

— Всё будет хорошо. Не сдавайтесь. Сейчас главное — верить.

А самой ей стало не по себе. За фасадом успешного столичного миллионера скрывались глубокая душевная боль и искреннее раскаяние. Иногда люди, которым дано слишком много власти и денег, совершают самые большие ошибки. И сейчас, на грани жизни и смерти, Савицкий наконец осознал, что никакие миллионы на офшорных счетах не защитят его от этой тьмы.

Наступило хмурое утро. Из лаборатории наконец начали поступать развёрнутые результаты анализов. И они шокировали многих: показатели чётко подтверждали факт, что речь идёт не о банальном циррозе. Обнаружились те самые специфические аутоантитела, характерные для аутоиммунного гепатита, о которых накануне говорила санитарка. Состояние пациента оставалось критическим, но при условии правильной, агрессивной терапии у него появлялся реальный шанс выжить.

Орест Ковальский собрал врачей на короткую экстренную пятиминутку прямо в коридоре. В присутствии Зоряны он официально объявил:

— Коллеги, у нас есть все основания считать, что у пациента Савицкого действительно аутоиммунная природа заболевания. Это означает, что нам необходим срочный старт иммуносупрессивной терапии. Его печень уже в жалком состоянии, но мы обязаны попробовать. Если сработаем вовремя, вытащим его.

— Но сначала нужно стабилизировать его общее состояние, — добавил приглашённый гастроэнтеролог. — Вы же видите, у него ночью были судороги, явные признаки энцефалопатии. Надо действовать комплексно.

— Безусловно, — кивнул Ковальский. — Мы уже подали срочную заявку на необходимую комбинацию препаратов в центральную аптеку. А пока он остаётся в реанимации под непрерывным мониторингом.

Все понимающе закивали. А потом несколько врачей одновременно обернулись к Зоряне. На их лицах читались странные эмоции — причудливая смесь искренней благодарности и профессионального стыда. Благодарности — за то, что она указала правильное направление. Стыда — за то, что сами едва не списали сложного больного как безнадёжного.

Самой большой неожиданностью стало то, что заведующий решил сказать это вслух.

— Зоряна, — требовательно, но тепло произнёс Ковальский. — Вы, возможно, только что спасли этому человеку жизнь. Не знаю, как вас и благодарить. Вы выполнили работу, которая совершенно не входила в ваши обязанности, рискуя собственным местом. Поверьте, если Савицкий выздоровеет, это будет исключительно вашей заслугой.

— Я… всё в порядке, Орест Петрович, — перебила его девушка, краснея. Она видела, что ему непривычно просить прощения. — Главное, чтобы он пошёл на поправку.

Завадский стоял рядом, мрачно глядя в пол. Но, кажется, даже до его высокомерного сознания начало доходить, что он поступал не по совести.

Когда экстренные процедуры завершились, Зоряну перехватила в коридоре старшая медсестра, пани Стефания — женщина с тридцатилетним стажем, добрая в душе, но невероятно строгая к дисциплине.

— Зоря, — сказала она, глядя на девушку с лёгким укором. — Ты тут уже настоящей легендой стала за одну ночь. Только и разговоров на кухне, какая ты у нас гениальная. Только, деточка, пожалуйста, помни: статус есть статус. Ты не врач. Формально ты не имеешь никакого права вмешиваться в лечебный процесс без согласования. Мне уже сверху намекнули, что по поводу твоей выходки будут «серьёзные разговоры».

— Разговоры? — переспросила Зоряна с лёгким испугом. — Но ведь я никого не хотела подставить! Я просто видела, что человеку плохо…

— Я всё понимаю, — вздохнула пани Стефания, погладив её по плечу. — И я искренне рада, что ты помогла. Но будь осторожна. У нас сложная больничная система, сплошная бюрократия. Начнут проверять: как ты вообще смотрела те бумаги? Кто дал тебе доступ к лабораторному журналу? Кому ты ещё что-то говорила? Я не хочу, чтобы тебя уволили по статье. Ты золотая девочка, но знай: есть завистники и есть злые языки. Будь мудрой и не лезь на рожон.

Эти слова легли на сердце Зоряны тяжёлым камнем.

Тем временем вокруг самого Савицкого начинали закручиваться события совсем не медицинского характера. Утром в отделение примчался его партнёр по бизнесу — Леонид Яковенко. Это был мужчина представительного вида, в дорогом итальянском костюме, с манерами человека, привыкшего отдавать приказы. Ворвавшись в холл, он сразу начал кричать на персонал:

— Мне нужен лечащий врач! Немедленно! Я инвестирую в вашу богадельню бешеные деньги, что это за безобразие?!

Получив от охраны холодный ответ, что заведующий сейчас в реанимации спасает жизнь его же товарищу, Леонид немного умерил свой пыл. Он сел на кожаный диван в коридоре, как раз напротив Алёны, жены банкира. Женщина взглянула на него с открытой неприязнью, между ними словно пробежал ледяной сквозняк.

— Алёна, привет. Как он? — Леонид попытался изобразить сочувствие.

— Ему не лучше. Врачи делают всё возможное, — сухо отрезала она, поправляя шёлковый платок на шее. — Диагностировали что-то редкое. А твои хвалёные инвестиции, как я вижу, ему не очень помогают.

— Я финансировал хирургический корпус, а не этот! — нахмурился Леонид. — Давай сейчас без претензий. Мне критически важно знать, что с моим партнёром. Если он… если случится худшее, наши активы будут заблокированы.

— Худшее? — ледяным тоном переспросила Алёна. — То есть он умирает, а ты думаешь только о своих процентах и новых проектах?!

— Мы оба знаем, что Григорий — ключевая фигура в нашем холдинге, — напряжённо прошипел Леонид, оглядываясь на двери реанимации. — Если он выбывает из игры, акции полетят в пропасть. Я должен понимать: можем ли мы рассчитывать на его возвращение, или мне уже сегодня надо переписывать документы и спасать капитал другими путями?

Алёна горько усмехнулась.

— Какой трогательный дружеский подход, Лёня. Я уверена, тебе просто не терпится поскорее получить полный контроль над его долей.

— Это ложь, — Леонид нервно заёрзал на диване. — Но я человек бизнеса. Прости, Алёна, но такова реальность. Может, стоит перевезти его в частную клинику в Германии? Я оплачу спецборт!

— Врачи сказали, что любая транспортировка сейчас смертельно опасна. Он слишком слаб. Остаётся только ждать.