Жених бросил её прямо у алтаря — и вдруг в собор ворвался элитный спецназ на чёрных джипах

Женщина мгновенно вспыхнула и тяжело опустилась на скамью, выпустив сумочку из рук. Толпа снова притихла. Многие начали смотреть на Елену совсем другими глазами, хотя кто-то ещё отчаянно цеплялся за свой снобизм.

Депутат Каминская снова поднялась, хотя в её резком голосе уже не было прежней уверенности:

— Это бред. Уволенный по статье солдат не может быть героем. Это какая-то дешёвая провокация!

Роман, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки гордости, указал на Елену дрожащим пальцем:

— Героиня?! Это всё фикция! Ты всё равно останешься никем!

С задних рядов вдруг выскочил мужчина в мятом пиджаке — типичный журналист местной жёлтой прессы, который строчил что-то в блокноте. Сыграв на публику, он громко крикнул:

— У меня есть свои источники! Они утверждают, что вас выгнали за трусость. Не желаете прокомментировать это, госпожа «командир»?

Этот титул он произнёс с откровенной издёвкой. Толпа подалась вперёд, жаждая крови и новых скандалов. Елена спокойно посмотрела на него. Её лицо было абсолютно расслабленным.

— Источники? — ровным тоном переспросила она. — Или те удобные байки, за публикацию которых вам щедро заплатили конвертом под столом?

Ручка журналиста замерла над блокнотом. Его лицо залило краской стыда под общее аханье гостей. Кто-то рядом уронил телефон, и звук разбитого экрана разнёсся эхом. Журналист неловко сел на место, пытаясь слиться с толпой.

Руденко не стал ждать. Он протянул Елене папку и твёрдо посмотрел ей в глаза:

— Вы заслужили право рассказать эту часть истории самостоятельно.

Она взяла папку. Её руки больше не дрожали. Она медленно открыла обложку. Её голос прозвучал спокойно, почти мягко, но он без труда заполнил каждый уголок огромного собора.

— Та миссия была реальной. И жизни людей, которых я вытащила оттуда, — тоже были реальными.

Она подняла глаза, и её взгляд острым лезвием впился в лицо народного депутата Каминской.

— Но правду решили похоронить. Похоронить глубоко, чтобы защитить того человека, который заработал на этом состояние. Это вы отдали тот приказ о засекречивании, не так ли?

Толпа вскрикнула от неожиданности. Все головы мгновенно повернулись к Каминской, которая стояла бледная, как мел, словно превратилась в одну из мраморных статуй храма. Елена не повышала голоса. В этом не было необходимости. Её обвинение упало тяжёлым камнем, и гробовое молчание самой депутатки стало лучшим ответом.

На какое-то мгновение в глазах Елены вспыхнуло непрошеное, но невероятно яркое воспоминание. Она снова оказалась там, в далёком жарком городе на Ближнем Востоке. Её форма покрыта густой пылью, лицо чёрное от сажи, а руки до боли напряжены — она тащит раненого разведчика в безопасное место. Воздух тогда был густым от дыма горящих шин и запаха страха, а вокруг непрерывно трещали выстрелы.

Она кричала приказы, её голос оставался твёрдым, хотя сердце выпрыгивало из груди. Она тащила на себе мужчин, вдвое тяжелее её, отказываясь оставить хоть кого-то в том аду.

Той ночью ей обещали, что её подвиг никогда не забудут. Вместо этого её имя просто стёрли из истории, переписав её жизнь так, будто она была позорной неудачницей. Елена моргнула, отгоняя воспоминание, и наваждение рассеялось. Она снова стояла в прохладном киевском соборе, крепко держа папку.

Гости начали беспокойно перешёптываться. Какой-то мужчина в сером брендовом костюме, чьё лицо пошло красными пятнами, наклонился к своей жене.

— Она правда это сделала? Что вообще здесь происходит?

Его жена, нервно дёргая своё жемчужное ожерелье, не нашла что ответить.

Валерия замерла, её глаза растерянно бегали от Елены к спецназовцам и обратно. Мать Романа, Маргарита Гавриленко, вдруг поднялась с первого ряда, и её голос мелко задрожал от ярости и бессилия:

— Это просто неслыханно! Мой сын не обязан участвовать в этом… в этом дешёвом спектакле!