Врач принимала роды и вдруг заметила знакомый шрам на ноге пациентки. Через мгновение у неё перехватило дыхание…

Этот ночной разговор вдохнул в Богдану новую жизнь. Теперь у неё была надежда, что справедливость в этой стране всё же существует. Даже мрачные конвоиры, которые всю ночь просидели на жёстких стульях под дверью палаты Мили, пристально вглядываясь в каждого, кто проходил мимо, больше не вызывали у неё такого животного страха. За дело взялся Геннадий Викторович, а значит, всё будет хорошо.

На следующее утро прибыл специальный конвой, чтобы этапировать Милю в тюремную больницу при следственном изоляторе.

Когда девушку, бледную, измученную и едва живую, вывозили на инвалидной коляске в коридор, Богдане удалось наклониться к ней под видом последнего медицинского осмотра.

— Держись, моя девочка. За твоё дело уже взялся лучший столичный адвокат, — едва слышно, одними губами прошептала она ей на ухо. — Наберись терпения. Ничего не бойся. Твой ад очень скоро закончится.

Она незаметно, но очень крепко сжала холодную ладонь девушки. Миля удивлённо моргнула, не понимая, как такое возможно.

— Отойдите от заключённой! Без разговоров и контактов! — рявкнул старший конвоир, грубо отталкивая врача плечом и становясь между ними.

Богдана покорно сделала шаг назад, не вступая в бесполезный спор с исполнителями. Она лишь тепло, ободряюще улыбнулась Миле.

— Богдана Николаевна! Умоляю вас, вы присмотрите за моей Софийкой?! — в отчаянии, срывая слабый голос, крикнула Миля, когда её уже катили к тяжёлой двери выхода.

— Софийкой? — Богдана побледнела так, что едва не потеряла сознание прямо посреди коридора.

— Да… Я назвала свою дочку Софией, — сквозь слёзы произнесла девушка, прежде чем металлическая дверь отделения с грохотом закрылась за ней и вооружённым конвоем.

— Конечно, присмотрю… — прошептала Богдана в пустоту, неотрывно глядя на закрытую дверь.

София. Именно так звали покойную мать Богданы. Почему Миля выбрала именно это имя для своего ребёнка? Она ведь физически не могла помнить имя своей бабушки, которую видела только в раннем, бессознательном детстве. Голос крови? Генетическая память? Богдана Николаевна не могла найти этому никакого другого, рационального объяснения. Она просто стояла посреди больничного коридора, прижав руки к груди, и по её щекам снова текли тихие слёзы — на этот раз это были чистые слёзы большой надежды.

После того как тяжёлые, обитые дерматином двери приёмного отделения закрылись за конвоем, Богдана Николаевна медленно направилась в неонатальный бокс, где в специальном кювезе лежала маленькая Софийка. Девочка не спала. Её большие, пока ещё неясно-голубые глазки с любопытством изучали этот новый, яркий мир больничных ламп. Малышка даже не подозревала, какая страшная жизненная драма и какая ожесточённая юридическая борьба разворачивается сейчас вокруг неё и её мамы.

— Моя маленькая девочка… Моя родная внученька, — едва слышно прошептала Богдана, склонившись над прозрачной пластиковой стенкой бокса. — Расти. Набирайся сил. А я буду молиться всем святым, чтобы у нас всё получилось.

Она осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулась пухлой, тёплой щёчки младенца. От этого лёгкого прикосновения по всему телу женщины разлилось невероятно сладкое, давно забытое тепло — такое же, как тридцать лет назад, когда она впервые взяла на руки свою Милю. Покидая детское отделение, Богдана лихорадочно размышляла, к кому именно в районной администрации ей лучше обратиться по поводу временной опеки над Софийкой.

В светлом коридоре она неожиданно столкнулась с заведующим больницей, Константином Петровичем, который только что вернулся из длительной командировки в столицу.

— Ну и денёк у вас вчера выдался, Богдана Николаевна! — он приветливо улыбнулся, поправляя дорогой галстук. — Мне уже доложили на утренней планёрке. Впервые в стенах нашей спокойной больницы зэчка рожала. Хорошо, что её уже этапировали отсюда подальше, в СИЗО. Я сегодня же дам распоряжение, чтобы ребёнка как можно скорее, по сокращённой процедуре, передали в областной дом малютки. Нам эти лишние проблемы с криминалом, полицией и проверками совершенно не нужны.

— Константин Петрович, я вас очень прошу, не спешите с документами на ребёнка, — Богдана остановилась и твёрдо, не мигая, посмотрела ему прямо в глаза. — Если это юридически возможно, я хочу забрать эту девочку себе. Под свою личную опеку.

— Богдана… вы что, с ума сошли?! — главный врач от неожиданности даже отшатнулся, а его кожаная папка едва не выпала из рук на линолеум. — Это же вам не котёнка с улицы подобрать! Это живой младенец, который требует круглосуточного, изматывающего ухода. Как вы вообще собираетесь с этим справляться? А как же ваша ответственная работа, ночные дежурства, пациентки?

Он нервно прошёлся по коридору, потирая подбородок, и снова повернулся к ней.

— Я прекрасно понимаю, женская жалость, сработал материнский инстинкт и всё такое прочее… Но зачем брать на себя такую колоссальную ношу? Вы же, простите за прямоту, уже не девочка. К тому же это ребёнок заключённой! Плохая генетика, плохое окружение. А когда эта преступница выйдет на свободу, что тогда? Будете по судам годами таскаться за права на ребёнка?

— Константин Петрович, вы задаёте слишком много вопросов, — Богдана Николаевна лишь спокойно, с лёгкой, уверенной иронией улыбнулась. — Я уже приняла окончательное решение. Если районная Служба по делам детей позволит мне взять опеку, я немедленно оформлю длительный отпуск по уходу за ребёнком.

— Богдана, я этого не позволю! Вы — мой лучший, незаменимый специалист! Кто будет руководить отделением?! — искренне возмутился заведующий, переходя на повышенный тон.

— Константин, довольно! — резко оборвала его женщина, властно махнула рукой и уверенно, с высоко поднятой головой, пошла прочь по коридору.