Не раздумывая ни минуты, дальнобойщик вытащил из ледяной воды беременную волчицу! Он даже не догадывался, какой будет благодарность…

Вдруг краем глаза Николай заметил что-то странное на белом фоне. Инстинктивно, почти рефлекторно ударив по тугим тормозам, он осторожно остановил свою громоздкую, тяжелую фуру на заснеженной обочине, подняв облако сизой пыли со снегом. Пневматика глухо выдохнула. Мужчина резко выпрыгнул из высокой, теплой кабины и, щурясь от слепящего зимнего солнца, начал вглядываться в бескрайнее, ослепительно-белое пространство замерзшего водоема.

На самой середине широкой реки что-то отчаянно, из последних сил барахталось в темной воде. Присмотревшись внимательнее, Николай болезненно поежился: в ледяной ловушке тонул большой, темный пес. Животное, должно быть, неосторожно вышло на тонкий, коварный лед, с треском провалилось и теперь никак не могло самостоятельно выбраться из объятий смертельного холода, тщетно царапая окровавленными лапами ломкий, скользкий лед.

Не раздумывая ни секунды, забыв о графиках и грузе, Николай бросился туда. На ходу он лихорадочно срывал с себя теплую зимнюю куртку и толстый вязаный свитер, отбрасывая их прямо в грязный снег. Но, подбежав чуть ближе к берегу, он вдруг остановился как вкопанный, осознав свою ошибку. Животное, которое из последних, ничтожных сил боролось за жизнь в черной воде, было вовсе не собакой.

Это был настоящий, большой дикий волк. А на противоположном берегу реки, среди густых деревьев, молча, словно серые призраки, стояла целая стая. Они бессильно и неподвижно смотрели на своего сородича, не в силах хоть как-то ему помочь. При приближении высокого человека звери лишь настороженно, синхронно повернули массивные лобастые головы.

Однако Николай не испугался. Он когда-то читал в каких-то журналах, что сытые волки крайне редко нападают на людей первыми, а эти конкретные особи не проявляли никакой открытой агрессии или желания защищать территорию. Ему даже на какую-то короткую, мистическую секунду почудилась в их внимательных, желтых глазах какая-то отчаянная, немая мольба. Казалось, они своей звериной интуицией понимали: только это странное, сильное двуногое существо может спасти их сородича от неминуемой гибели. И они не ошиблись в своей молчаливой надежде.

Мужчина, совершенно забыв о собственной безопасности, инстинкте самосохранения и адском, пронизывающем холоде, быстро отбросил в снег тяжелые зимние ботинки. Оставшись в одних носках, он лег на живот и осторожно пополз по потрескавшемуся, влажному льду прямо к тонущему зверю. Волк даже не пытался сопротивляться или скалить острые зубы, словно действительно своим диким разумом понял добрые намерения своего неожиданного спасителя.

Но вытащить такого большого, намокшего хищника оказалось задачей далеко не из легких. Весенний, рыхлый лед угрожающе, громко трещал, едва выдерживая вес одного взрослого человека, а двоих он точно, гарантированно не выдержал бы.

Тело Николая от прикосновения ледяной воды и мокрого льда начало стремительно неметь. Руки нестерпимо, до слез ныли, пальцы сводила болезненная судорога, превращая их в деревянные чурки. Но он упорно, стиснув зубы, тянул зверя на себя, крепко, мертвой хваткой ухватив его за густую, мокрую шкуру на загривке. Лед предательски ломался под их общим весом, образуя новые черные полыньи, а мужчина все полз и полз назад, к спасительному берегу, таща за собой совершенно обессилевшее, полумертвое животное, словно на тяжелом, непосильном буксире.

Сантиметр за долгим сантиметром они продвигались к твердой земле, где их молча, не мигая, ждала лесная стая. Наконец — долгожданная победа! Человек и дикий хищник обессиленно, тяжело дыша, вывалились на твердый берег, оказавшись вне досягаемости коварного весеннего льда. Николай промок до самых костей, его неконтролируемо, сильно трясло от лютого мороза, а острая, режущая боль, казалось, пронизывала каждую клеточку его замерзшего, непослушного тела.

Однако внутри он искренне, по-детски, безмерно радовался этой маленькой победе над смертью. И только сейчас, бессильно лежа на мокром снегу и тяжело, с хрипом хватая ртом морозный воздух, до него дошло кое-что важное. Он пристальнее присмотрелся к зверю и понял, что только что сделал гораздо больше, чем думал сначала. Он спас не просто одно несчастное, обреченное животное. Когда хищник лежал рядом с ним на вмерзшей земле, тяжело вздымая бока, стало совершенно ясно: это был не волк, а волчица. И ее раздутый живот безоговорочно свидетельствовал о том, что она была глубоко беременна.

Выходит, он, рискуя собственной жизнью и здоровьем в ледяной воде, спас не одну душу, а как минимум две, а то и целый выводок — ведь у волков редко бывает только один детеныш. Эта светлая мысль немного согрела его изнутри.

Николай не знал, сколько именно времени он пролежал вот так, неподвижно, рядом с дикой волчицей. Сил катастрофически не хватало не то что встать на ноги, а даже просто протянуть руку и дотянуться до своего брошенного неподалеку теплого свитера. Серая хищница, как и следовало ожидать от закаленного природой животного, оправилась от температурного шока первой. Она с огромным, видимым усилием поднялась на дрожащие, мокрые лапы.

Отряхнувшись, она подошла вплотную к человеку и осторожно, горячим носом принюхалась к лицу мужчины, словно пытаясь навсегда, до конца своих дней запомнить запах своего неожиданного спасителя. А потом стая ушла. Волки развернулись и быстро, совершенно бесшумно растворились в густом, темном полесском лесу.

Николаю на какую-то секунду, затуманенную холодом, даже показалось, что они просто растаяли в морозном воздухе, как утренние призраки. Он же продолжал лежать, лениво, сквозь густую пелену наступающего сна размышляя о том, что надо бы как-то заставить себя встать. Надо одеться, добраться до теплой кабины фуры, завести мотор и включить печку на полную мощность… Но замерзшее тело его совсем не слушалось, превратившись в чугун. И тут он неожиданно услышал совсем рядом громкий, натужный рев автомобильного мотора и взволнованные, громкие человеческие голоса.

— Ну и молодец же ты, мужик! Мало кто в своем здравом уме рискнул бы собственной жизнью ради лесной твари. Мы все с холма видели! Но давай-ка, брат, поднимайся, нечего тебе тут на снегу лежать, а то так и задубеть насмерть недолго! — прозвучал чей-то басовитый, встревоженный голос над самым ухом.

— Не… не могу, — едва слышно, стуча зубами, прохрипел Николай, чувствуя, как теплая, спасительная темнота застилает глаза.

В ту же секунду чьи-то сильные, мозолистые руки крепко, по-хозяйски подхватили его под мышки, бесцеремонно заставив принять вертикальное положение. На закоченевшие, сведенные холодом плечи мгновенно легла какая-то очень теплая, сухая ткань — то ли старый, колючий плед, то ли чей-то овчинный тулуп. Кожа, утратившая чувствительность, едва заметно отозвалась на это спасительное прикосновение.

— Давай грузить его ко мне в машину, на заднее сиденье, — быстро и деловито скомандовал другой голос, значительно более властный. — Тут мое село совсем рядом, за лесом. Там он в тепле хоть согреется нормально и отлежится. До больницы не довезем — сгорит.

— Нет, подождите… — слабо, из последних сил запротестовал Николай, пытаясь вырваться из надежных рук. — Моя фура… Там ценный груз… Я отвечаю…

— Да куда же твоя огромная фура денется с нашей лесной дороги! — добродушно успокоили его спасители, подталкивая к открытой дверце. — Перегоним мы ее в село, ты за это железо не переживай, у нас ребята с правами есть. Ключи только дай. Если ты тут сейчас героически, но бессмысленно помрешь от переохлаждения, твой ценный груз вообще никуда и никогда уже не доедет.

Сочтя этот железный аргумент удивительно логичным и убедительным, Николай окончательно перестал оказывать какое-либо сопротивление и покорно сдался на милость судьбы. Сквозь густой, пульсирующий туман лихорадки он неясно видел, как его осторожно, словно хрустального, сажают на заднее сиденье старенькой, потрепанной жизнью «Нивы», где, кроме него, было еще двое мужчин. Один из них, судя по зеленой одежде и ружью, был местным лесником, а второй… кто его знает, может, председателем. Думать было нестерпимо, физически тяжело. Хотя дорога оказалась очень короткой и сильно тряской, Николай успел провалиться в тяжелую, горячечную дрему.

Разбудили его уже у большого, добротного кирпичного дома, стоявшего в самом центре заснеженного полесского села. Второй мужчина, как позже выяснилось, действительно был местным сельским головой — человеком чрезвычайно уважаемым, авторитетным и невероятно хозяйственным. Полубессознательного Николая завели в самую теплую комнату с печью, помогли быстро стянуть мокрую, ледяную одежду и дали чистую, сухую, хоть и немного великоватую.

Кто-то сразу же, не спрашивая, сунул ему в дрожащие руки огромную керамическую кружку с невероятно горячим чаем. От этого напитка на всю просторную хату густо пахло малиной и травами — лесного варенья добрые хозяева явно не пожалели. Вскоре все его тело пронзили тысячи мелких, чрезвычайно болезненных иголок — это кровь начала циркулировать быстрее по отмороженным венам, и его охватила неконтролируемая, сильная дрожь.

Только теперь, когда горячая кружка начала безжалостно обжигать его замерзшие ладони, он по-настоящему, до глубины души понял, насколько сильно и опасно замерз на той проклятой реке. Сделав несколько больших, жадных глотков сладкого целебного чая, Николай громко, надрывно и сухо закашлялся. Против воли его снова непреодолимо, словно магнитом, клонило в глубокий сон, но он из последних сил пытался сопротивляться этой слабости.

Он тревожно думал об оставленной на трассе фуре, о жестких сроках доставки чужого груза и, самое главное, о своей маленькой дочке Аленке в далеком Киеве. Ему мерещилось, что если он именно сейчас закроет глаза и уснет, то больше не проснется никогда в жизни. К счастью, это было очень обманчивое, вызванное лихорадкой чувство.

Николай и сам не заметил того спасительного момента, когда окончательно сдался и позволил мягким, бездонным объятиям глубокого сна полностью поглотить свое сознание. Очнулся он уже в совершенно незнакомом, очень светлом помещении с идеально белыми, окрашенными стенами. Во всем теле ощущалась невероятная, просто космическая слабость, словно по нему проехался каток, а лоб пылал от высокой температуры.