Не раздумывая ни минуты, дальнобойщик вытащил из ледяной воды беременную волчицу! Он даже не догадывался, какой будет благодарность…

Прошел долгий, невыносимый час, показавшийся измученному Николаю настоящей вечностью. За ним потянулся второй, потом третий. Секундная стрелка больших настенных часов, казалось, откровенно издевалась над ним. Она отсчитывала время настолько медленно, словно механизм нарочно погрузили в густую патоку. Каждый ее громкий удар отдавался в висках мужчины тупой, пульсирующей болью.

Иногда мимо него быстрым, бесшумным шагом пробегал кто-то из медицинского персонала. Но даже если на растерянного, побледневшего от волнения мужчину и обращали внимание, ответ на его немой, умоляющий вопрос в глазах всегда был одинаково сухим:

— Ожидайте. Идет сложный процесс.

И Николай покорно ждал — а что ему, собственно, еще оставалось делать в этой ситуации абсолютного бессилия? Его изматывающее, наполненное черными предчувствиями бдение под белыми дверями длилось около пяти или шести часов. За большим, немытым окном коридора уже начало медленно сереть холодное киевское небо, разгоняя ночную тьму, когда к нему наконец тяжелыми, шаркающими шагами спустился врач.

Он выглядел невероятно, катастрофически уставшим. Его синий хирургический костюм был сильно измят, медицинская шапочка съехала набок, но на согнутых руках он осторожно, с немалым трепетом держал небольшой, плотно завернутый сверток — новорожденного младенца.

— Вы муж Самойловой Татьяны Викторовны? — тихо, почти шепотом спросил хирург. Он внимательно и как-то слишком проникновенно смотрел на измученного долгим ожиданием Николая.

— Я… — едва выдавил из себя мужчина, неуверенно поднимаясь на ватных, непослушных ногах. — Доктор, умоляю вас, объясните, что происходит? Почему эти роды начались раньше срока? Как все прошло? Как там моя Таня?

Он с надеждой кивнул на крошечный сверток в руках врача, просто не в силах продолжать тираду из-за тугого, горячего кома, внезапно подступившего к самому горлу и перекрывшего дыхание.

— Познакомьтесь, это ваша дочка, — мягко сказал врач, осторожно передавая невесомого ребенка в дрожащие, большие руки Николая. — Она родилась немного недоношенной, но сердечко бьется ровно, дышит сама. Ничего критически страшного, поверьте. Однако несколько недель этой крохе все же придется остаться у нас, под круглосуточным наблюдением в специальном боксе. А вот что касается вашей жены…

Доктор вдруг резко замолчал. Он очень тяжело, со свистом вздохнул, тщательно и мучительно подбирая следующие слова. Николай остро, всеми оголенными нервами почувствовал, как тот прячет глаза, отводя взгляд то к вытертому полу, то к голой стене. Эта затянувшаяся, неестественная пауза мгновенно насторожила. Внутри мужчины все резко, до тошноты похолодело, словно его с размаху окунули в прорубь с ледяной водой.

— Мы сделали все возможное. Поверьте мне как человеку, мы боролись за нее до последнего удара сердца… Никто из нас не ожидал такого молниеносного, стремительного развития осложнений. Еще вчера вечером все ее жизненные показатели были в абсолютной, идеальной норме.

— Доктор, что с моей Татьяной?! Не молчите! — не выдержав этой изощренной пытки неизвестностью, почти крикнул Николай, срываясь на хриплый стон.

— Мне очень, очень жаль… Но вашей жены больше нет, — быстро, на одном дыхании, словно боясь передумать, ответил врач. Он впервые за весь разговор посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде читались неподдельная, глубокая человеческая скорбь и профессиональное отчаяние.

Николаю на какую-то короткую, сюрреалистическую секунду показалось, что этому седому доктору еще не так часто приходилось терять молодых пациенток на операционном столе. Но почему, за какие такие грехи первой должна была стать именно его Танечка?! Мир вокруг вдруг, за долю секунды, утратил все свои краски, став черно-белым кино. Звуки больницы — гудение ламп, шаги, плач детей — слились в один сплошной, давящий на уши белый шум.

Он совершенно не помнил, как на слепом автопилоте добрался домой. Доехал каким-то чудом, руководствуясь исключительно мышечной памятью и каким-то образом не спровоцировав смертельную аварию на утренних, уже заполненных машинами улицах столицы.

Дома, в коридоре, где еще висел тонкий аромат ее духов, он нашел в себе последние, мизерные крохи сил, чтобы набрать номер родителей Татьяны. Дрожащим, чужим голосом он сообщил им эту страшную, немыслимую весть, навсегда разделившую их жизни на «до» и «после». А сразу после того, как нажал кнопку отбоя, самообладание окончательно, безвозвратно покинуло его.

Он метался из угла в угол по пустой квартире, где еще вчера вечером они вместе беззаботно смеялись, выбирая оттенок обоев для детской комнаты. Он даже не плакал — слез просто не было. Он выл от жгучего отчаяния. Страшно, глухо и протяжно, как раненый дикий зверь, тщетно пытающийся вырваться из мертвой хватки стального капкана.

Сколько именно часов или дней это продолжалось, он не знал. Время просто перестало существовать, утратив для него всякий смысл. На него всей своей многотонной тяжестью навалилась такая черная, вязкая и непроглядная депрессия, какой он никогда в жизни не испытывал, даже после смерти собственных родителей в детстве. Николай полностью, наглухо замкнулся в себе, отгородившись от всего мира.

Он отключил мобильный телефон, а может, аппарат просто разрядился и выключился сам, валяясь где-то под диваном. Так или иначе, дозвониться до него не могли ни встревоженные сотрудники больницы, где в теплом кювезе оставалась его крошечная, покинутая новорожденная дочь, ни убитые собственным огромным горем родители Татьяны. В конце концов отец жены, Виктор Петрович, всерьез опасаясь за моральное и физическое состояние своего зятя, решил немедленно, бросив все дела, навестить его.

Приехав по знакомому адресу, он застал входную дверь квартиры незапертой. Внутри царил сплошной, тяжелый мрак — плотные шторы были наглухо задернуты, не пропуская ни единого лучика света, а в комнатах стоял спертый запах непроветриваемого помещения и отчаяния. Николай сидел на голом полу в углу, крепко обхватив голову руками. Он был страшно заросший, изможденный до неузнаваемости, с пустым, совершенно стеклянным взглядом, который, казалось, давно перестал воспринимать окружающую реальность.

Тяжело, с болью вздохнув и смахнув с лица собственную непрошеную, жгучую слезу, тесть молча взялся за дело. Он резким движением раздвинул шторы, впуская в комнату спасительный дневной свет, настежь распахнул окна, впуская свежий воздух. Затем быстро убрал разбросанные вещи, заварил на кухне невероятно крепкий, горячий чай и только тогда подошел к зятю, чтобы попытаться привести его в чувство. Задача оказалась далеко не из простых. Николай был настолько глубоко опьянен своим горем, что просто не хотел никого видеть или слушать.

— Зачем вы пришли, Виктор Петрович… Оставьте меня в покое, — глухо, совершенно безжизненно прохрипел он, даже не подняв головы. — Зачем мне теперь вообще эта жизнь? Нет больше никакого смысла. Все кончилось.

— Ты что же это с собой делаешь, сынок? — с огромной болью, но довольно твердо и властно произнес тесть, тяжело садясь рядом с ним на пол. — У тебя же дочь осталась там, в больнице! Ты вообще об этом не забыл в своем эгоистичном горе? Маленькая девочка, совсем беззащитная кроха, которая так рано, с первого же дня своей жизни лишилась самого родного — матери. Неужели ты, взрослый мужчина, хочешь, чтобы из-за твоей нынешней слабости она потеряла еще и родного отца? Хочешь, чтобы она оказалась там же, где вырос ты? В сиротинце?!