Владелица элитного бутика вдруг прошептала: «Не выходи и молчи» — через минуту я поняла почему…

Валерий Ковальчук. Главный врач престижной частной клиники столицы. Наш семейный невролог, которому я безоговорочно доверяла свое здоровье последние пять лет.

Голос Христины снова разрезал тишину, на этот раз он заметно дрожал:

— А что насчет фонда?

— Фонд памяти Тараса Марченко — это пятнадцать миллионов долларов, — хладнокровно отрапортовал Денис. — В ту же секунду, когда ее признают недееспособной по медицинским показаниям, ты становишься единственным распорядителем. Вместе с передачей корпоративных прав на материнскую компанию в наше общество с ограниченной ответственностью «Каскад-Капитал», это сорок семь миллионов долларов в общей сложности.

Стены темной комнаты вдруг качнулись. Я инстинктивно выбросила руку вперед, ища опору, и оперлась на холодную поверхность.

— А что будет с мамой? — тихо, почти шепотом спросила моя дочь.

— Доктор Ковальчук все устроит, — заверил Денис. — Перевод в специализированный пансионат состоится в течение трех-шести месяцев. «Сосновый берег» под Киевом — это очень закрытое и максимально конфиденциальное учреждение. Там никто не будет задавать лишних вопросов.

В темноте Регина нашла мою ледяную ладонь и крепко ее сжала. Я прикусила внутреннюю сторону щеки с такой силой, что рот мгновенно наполнился солоноватым металлическим привкусом крови.

Они говорили обо мне. Моя единственная, выпестованная дочь. Врач, который давал клятву лечить. Мужчина, которого я готовилась принять в семью как сына. Все они хладнокровно планировали стереть меня с лица земли. Забрать все.

Голоса за стеной еще какое-то время обсуждали сухие детали: время встреч, имена нотариусов, порядок подписей. А потом послышался шорох одежды, уверенные шаги, скрип открывшейся двери. И наступила тишина, тяжелее самого громкого крика.

Регина щелкнула выключателем. Ее глаза блестели от слез.

— Катруся, мне так невыносимо жаль, — прошептала она, глядя на меня с ужасом. — Они были здесь в прошлый четверг. Обсуждали те же самые вещи. Я не знала, имею ли вообще право вмешиваться в дела вашей семьи, но ведь…

— Все хорошо, — мой собственный голос удивил меня. Он прозвучал ровно, отстраненно и ледяно. — Где мое платье?

Владелица салона растерянно моргнула.

— Что?

— Мое вечернее платье цвета брызг шампанского. Где оно?

Регина молча сглотнула ком в горле, исчезла в глубине подсобки и через мгновение вернулась, держа тяжелый черный кофр. Я перекинула его через руку, стараясь не выдать дрожь пальцев.

— Спасибо тебе за все, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. Женщина, которая знала меня почти половину моей жизни, только что удержала меня на краю бездонной пропасти.

— Катерина, умоляю, что ты собираешься делать? — в ее голосе звенело настоящее отчаяние.

— Я еще не знаю.

Я вышла из прохладного салона на улицу. Киев продолжал жить своей беззаботной жизнью, купаясь в лучах сентябрьского солнца. Мимо меня проходили стайки туристов, звонко смеялись влюбленные пары, солидный мужчина выгуливал пушистого золотистого ретривера. Мир вокруг выглядел абсолютно нормальным.

Я медленно подошла к своему внедорожнику, открыла заднюю дверь и осторожно, словно какую-то хрупкую реликвию, положила кофр с платьем на мягкое кожаное сиденье. Обойдя машину, села за руль и наглухо закрыла дверь, отрезая себя от уличного шума.

В зеркале заднего вида отражался черный чехол. Он висел там, словно призрак моего уничтоженного прошлого.

Суббота. Уже послезавтра.

В моей голове четко рисовалась картина: Христина плывет к алтарю в ослепительно-белом кружеве. Денис смотрит на нее с влюбленной улыбкой. Я поднимаю хрустальный бокал, произнося искренний тост о материнской любви, непоколебимой поддержке и доверии. А потом они подсовывают мне те самые бумаги. Пряча их под видом скучных юридических формальностей. И я, ослепленная счастьем, ставлю свою подпись.

А уже утром в понедельник я теряю все, что мы с Тарасом строили потом и кровью. Сорок семь миллионов долларов. Мою консалтинговую империю. Мое выстраданное наследие. Мою свободу.

Я не заводила двигатель. Ни одна слеза не упала из моих глаз. Я просто сидела в абсолютной тишине, чувствуя, как кожаный руль холодит ладони, и позволяла этой ядовитой правде медленно растекаться по моим венам. Мой собственный ребенок собирался меня уничтожить. И у меня было меньше сорока восьми часов, чтобы ее остановить.

Мои пальцы впились в руль, но мысли неумолимо потянули меня на пятнадцать лет назад.