В парке двое мальчиков продавали единственную игрушку ради мамы — состоятельный мужчина не смог пройти мимо

Максим медленно оторвал взгляд от экрана ноутбука.

— Я хотел быть абсолютно уверен, что ему становится лучше.

Женщина внимательно изучала его своим фирменным, глубоким взглядом, от которого Гордиенко всегда казалось, будто она сканирует его душу насквозь.

— Вы привязались к ним.

Это прозвучало не как вопрос, а как неоспоримая констатация факта. Максим молча опустил крышку ноутбука, совершенно не зная, как правильно и безопасно реагировать на такую обезоруживающую прямоту.

— А вы знаете, что вне ваших глаз они иногда называют вас не «дядя Максим», а просто… по-своему? — продолжила она с лёгкой, но очень грустной улыбкой. — Они очень к вам привыкли.

— И это вас… пугает? — безошибочно догадался мужчина.

Екатерина тяжело, с надрывом вздохнула и медленно опустилась в глубокое кожаное кресло напротив его рабочего стола.

— Мы не можем жить здесь вечно, Максим. В конце концов моё состояние улучшится настолько, что я смогу выйти на нормальную работу. Смогу самостоятельно обеспечивать своих сыновей. А тогда…

Она намеренно не закончила эту фразу, но это страшное «тогда» повисло в воздухе тяжёлой, холодной гильотиной. Тогда они соберут вещи и уедут. Вернутся к своей собственной, отдельной жизни. Это временное, случайное пересечение их судеб неизбежно завершится.

— Мои последние анализы намного лучше, чем мы вообще смели ожидать, — тихо продолжала Екатерина, глядя на свои руки. — Врачи в один голос говорят, что уже через месяц мне можно будет существенно сократить количество процедур. Я… я уже начала просматривать реальные варианты аренды жилья. Где-нибудь на Троещине или на Дарнице, чтобы это было нам по карману.

Максим почувствовал, как внутри него всё мгновенно покрылось льдом.

— Не нужно спешить, — сказал он, и его обычно стальной, уверенный голос предательски, заметно дрогнул.

— Нужно, Максим, — мягко, но настойчиво возразила она. — Чем дольше мы здесь остаёмся, тем тяжелее и больнее будет нам всем, когда настанет день прощаться.

Бизнесмен не нашёл ни одного логического аргумента для ответа. В мире больших денег он никогда не колебался, никогда не демонстрировал слабости или неуверенности перед оппонентами. Но это не имело ничего общего с бизнесом. Это было именно то, от чего он маниакально, до стиснутых зубов бежал все эти долгие пять лет. Эмоциональная привязанность. Смертельный риск полюбить кого-то настолько сильно, чтобы потом снова выть волком от невыносимой боли утраты.

— Вы и так дали нам слишком много, — сказала Екатерина, поднимаясь из кресла, чтобы оставить его наедине с мыслями. — Мы не имеем никакого морального права злоупотреблять вашей добротой до бесконечности.

Её пальцы уже коснулись прохладной металлической ручки двери, когда Максим наконец нарушил густую тишину кабинета.

— А если… — его голос прозвучал хрипло, словно после долгой жажды, но очень чётко. — А если я попрошу вас остаться?

Этот вопрос стал абсолютным шоком для них обоих. Екатерина резко обернулась. На её тонком лице молниеносно смешались удивление, панический страх и слабая, но такая живая искра надежды.

— Зачем вам это? — едва слышно, одними губами спросила она.

У Максима не было готового ответа. По крайней мере такого, который он был бы готов смело произнести вслух прямо сейчас.

Той же ночью, когда весь огромный особняк погрузился в глубокий, безмятежный сон, Максим снова стоял перед глухой дверью в самом конце коридора. Холодный металлический ключ едва заметно дрожал в его большой ладони. Целых пять лет он фанатично сохранял эту комнату абсолютно нетронутой, замороженной во времени, превратив её в молчаливый, закрытый мемориал. Это была комната его сына. Комната маленького Тарасика.

Вечерний разговор с Екатериной громким, неумолимым эхом бился в его висках. «А если я попрошу вас остаться?» Эти слова вырвались из его груди гораздо раньше, чем он успел включить свой фирменный рациональный контроль, оголив его раненую душу гораздо больше, чем он вообще планировал.

Сделав глубокий, судорожный вдох, мужчина решительно вставил ключ в замочную скважину.

Механизм поддался с тихим, сухим щелчком, который в идеальной ночной тишине коридора прозвучал словно пистолетный выстрел. Гордиенко медленно толкнул тяжёлую дверь. В светлом луче, падавшем из коридора, мгновенно закружились миллиарды мелких, невесомых пылинок. Воздух здесь был спертым, он пах старой бумагой и тем особенным, неуловимым ароматом детства, который невозможно спутать ни с каким другим запахом в мире.

Всё осталось ровно на тех же местах, где он оставил эти вещи тем страшным, роковым утром. Светло-голубые стены, щедро украшенные виниловыми наклейками в виде планет Солнечной системы. Книжная полка, плотно заставленная яркими детскими энциклопедиями и сказками. Маленькая кровать, аккуратно застеленная смятым покрывалом с космическими кораблями — госпожа Анна имела строгий, безоговорочный приказ никогда здесь не убирать и ничего не перекладывать.

На маленькой тумбочке у кровати стояла фотография в тяжёлой серебряной рамке. С неё на Максима смотрели трое: он сам, его красавица-жена София и маленький, счастливый Тарасик. Они искренне, во весь рот смеялись на фоне пенистых морских волн во время их последнего совместного отпуска.

Максим неуверенно, словно ступая по минному полю, вошёл внутрь. Воспоминания навалились на него тяжёлой, безжалостной лавиной, выбивая остатки кислорода из лёгких. Он подошёл к полке и дрожащими пальцами взял одну из коллекционных игрушечных машинок — точно такую же красную модельку, какую ему несколько месяцев назад с таким отчаянием продали близнецы в Мариинском парке. Тарасик тоже обожал скоростные машинки.

— Дядя Максим?

Мужчина резко обернулся, от неожиданности едва не уронив игрушку на пол.

В дверном проёме стоял Лука. Его глаза были широко распахнуты, в них отчётливо читались одновременно огромное, непреодолимое любопытство и страх сделать что-то строго запрещённое.

— Тебе категорически нельзя здесь быть, — хрипло, сдавленным голосом произнёс хозяин особняка.

— Простите… — едва слышно прошептал мальчик, неловко переступая с ноги на ногу. — Я просто услышал, как громко щёлкнул замок…

Взгляд Луки медленно, изучающе скользнул по комнате, остановившись на семейной фотографии у кровати. Глубокое понимание постепенно озарило его умное детское личико.

— Это была комната вашего сына?

Максим лишь молча, тяжело кивнул, не имея физических сил произнести хоть слово. Горло сжал жгучий, безжалостный спазм.

— Как… как его звали?

— Тарасик.

— Он был такого же возраста, как мы с Захаром?

— Сейчас был бы… А тогда ему было ровно пять, когда… — голос Максима предательски сломался. Он так и не смог заставить себя закончить эту фразу.