«Я бы не открывал эту коробку в одиночку», — сказал электрик, осматривая мастерскую моей покойной жены

Она начала принимать их религиозно, каждый день. Я тогда даже не пытался вспомнить, от кого была та корзина. Мало ли кто мог сделать такой подарок? Но блокнот дал мне ответ.

Через три записи, уже своим обычным, идеально ровным почерком, Дарина написала:

«Корзина от Константина. Он подарил ее мне на нашей ноябрьской встрече в офисе. Сказав, что его жена просто клянется, что это лучший бренд для женского здоровья. Я пью эти капсулы уже шестнадцать месяцев».

А дальше шла строка, о которой я не могу перестать думать до сих пор:

«Я не думаю, что мне стоит пить их дальше. Но сначала я должна убедиться. Мне нужно сохранить одну капсулу и отдать ее на экспертизу. Если я ошибаюсь, я не хочу ломать человеку жизнь из-за своей паранойи. Но если я права — мне нужны железобетонные доказательства».

Моя жена. Сама. Тихо. Ни слова не сказав мне, сидела в этом доме и собирала доказательный материал.

Я перелистнул на последнюю страницу блокнота. Последняя запись была датирована за одиннадцать дней до ее смерти.

Она разорвала мне душу:

«Я действовала слишком медленно. Я слишком доверяла процессу и людям. Мне нужно было идти в полицию еще полгода назад. Григорий найдет это. Он будет знать, что делать. Я так сильно его люблю. И мне так жаль, что я не рассказала ему раньше. Я просто пыталась защитить его от боли, надеясь, что моя теория окажется ложной. Но я не ошиблась. Все сходится».

Я просидел за кухонным столом очень долго после того, как прочитал эти строки. Кофе в чашке давно стал ледяным. Свет за окном сменился с яркого утреннего на тот плоский, серый, безнадежный цвет, который бывает только в феврале на Галичине.

Только тогда я взял в руки USB-флешку.

У меня больше не было собственного ноутбука — свой я отдал дочери, когда вышел на пенсию. Поэтому я взял ключи от машины и поехал к Оксане. Оксане тридцать четыре, она живет в двадцати минутах от нас, в Сокольниках, вместе с мужем и моими двумя внуками.

Я сказал ей, что мне нужно одолжить ее компьютер на несколько часов для дел, связанных с маминым наследством и документами. Она посмотрела на меня с той осторожной тревогой, которую носила в себе со дня похорон Дарины, и спросила, все ли в порядке.

Я ответил ей правду:

— Я еще не знаю, дочка. Но я собираюсь это выяснить.

Я заперся в гостевой комнате. На флешке было всего две вещи. Первая — папка с отсканированными документами: копии банковских выписок, тот самый инвестиционный договор, распечатки электронной переписки между Дариной и Константином Рябоволом.

Вторая вещь — один аудиофайл. Продолжительность: 47 минут. Записан на микрофон мобильного телефона.

Это был голос Дарины. Она сидела напротив Константина Рябовола в его роскошном кабинете на улице Коперника. Я сразу узнал акустику помещения и фоновый шум центра города за окном. Она записала весь их разговор без его ведома.

Это произошло за четыре месяца до ее смерти.

Я хочу быть максимально точным в отношении того, что было на этой записи, потому что точность здесь имеет критическое значение. Константин не признался прямо. Он был слишком хитрым лисом для такого.

Но когда Дарина подняла вопрос о пропавших страницах в договоре, когда она четко озвучила историю переводов, когда прямо спросила его, куда делись почти девяносто тысяч долларов — его реакция не была реакцией невиновного человека.

Он выкручивался. Он говорил с ней снисходительно, как с ребенком. Он убеждал Дарину, что она просто неправильно запомнила процесс подписания бумаг. Он мурлыкал своим бархатным голосом, что управление финансами — это очень сложная материя, и «возможно, будет лучше, если я объясню все эти графики вашему мужу, господину Григорию».

Он дважды намекнул на то, что стресс и ее проблемы со здоровьем могут влиять на «ясность ее памяти». Это был классический, отшлифованный газлайтинг.

А потом, ближе к концу записи, голос Дарины зазвучал ледяным спокойствием:

— Константин. Я сдала одну из капсул из той велнес-корзины в лабораторию на анализ. Я хочу, чтобы вы это знали.

На записи воцарилась тишина. Долгая, тяжелая тишина, которая длилась ровно четыре секунды.

— Я думаю, вам стоит быть очень осторожной, Дарина, разбрасываясь обвинениями, которые вы не можете доказать.

— Я не выдвигаю обвинений, — ответила моя жена. — Я просто констатирую факт того, что я сделала.

— Вам стоит серьезно поговорить с врачом об уровне вашего стресса, — отрезал Константин. Его голос стал металлическим. — Серьезно. Меня очень беспокоит ваше психическое состояние.

На этом запись оборвалась.