В разгар свадьбы я заметила что-то странное со своим шампанским — и приняла неожиданное решение… Просто поменяла местами бокалы!

Я задохнулась от такого откровенного, циничного возмущения, пытаясь подобрать правильные слова и не сорваться на крик.

— Я… я вовсе не думала об этом в таком ключе. У меня не было времени на раздумья. Я действовала исключительно на инстинктах самосохранения.

— Вы действовали так: вы сознательно поменяли отравленные бокалы и промолчали. Вы не остановили её. Вы не предупредили никого из присутствующих или своего мужа. Вы просто хладнокровно наблюдали за расправой. Вам не кажется это ужасно жестоким и бесчеловечным, госпожа Астахова?

— Это она пыталась меня отравить! Она преступница!

— Якобы пыталась! — прогремел адвокат. — Или же вы, пользуясь её путаницей, просто увидели идеальную, гениальную возможность навсегда избавиться от богатой свекрови, которую, по вашему собственному признанию сегодня, вы терпеть не могли! Унизить её настолько сильно, чтобы она была полностью социально уничтожена, а вы наконец получили молодого наследника и его состояние в свое полное, единоличное распоряжение!

— Это ложь! — горячие слезы предательства градом покатились по моим щекам, и я всей душой возненавидела себя за эту публичную слабость. Алла ведь так просила меня не эмоционировать, держать себя в руках. Но я больше физически не могла терпеть эту грязь. — Я просто хотела жить! Я не хотела, чтобы меня накачали наркотиками на моей собственной свадьбе!

— Больше вопросов к этому эмоциональному свидетелю не имею, ваша честь, — очень удовлетворенно, с едва заметной победной улыбкой произнес Хмельницкий и сел на свое место.

Я сходила с деревянного места для свидетелей с ощущением тотального, сокрушительного провала. Казалось, я только что сыграла прямо по его коварному сценарию, показав себя истеричной и нестабильной. Алла Комарова пыталась меня успокоить во время объявленного перерыва: «Вы справились отлично, Лора. Присяжные прекрасно видели, что он на вас просто безосновательно и грубо нападает. Это сыграет нам на руку, они почувствуют эмпатию». Но я вовсе не была в этом уверена, вытирая мокрые щеки в коридоре суда.

Следующим важным свидетелем был независимый эксперт по системам видеонаблюдения. Он включил большой экран в зале суда и покадрово, миллиметр за миллиметром разобрал видеозапись из ресторана. Он увеличивал масштаб настолько, чтобы все присутствующие, и в первую очередь присяжные, четко видели: Каролина очень внимательно, с прищуренными глазами читала именные карточки. Она не блуждала взглядом. Она целенаправленно, без всяких колебаний выбрала именно мой бокал и абсолютно сознательно вбросила туда препарат.

— Скажите суду, по вашему профессиональному мнению как эксперта, — спросила Алла, указывая на экран, — могла ли эта действие быть простой человеческой случайностью или ошибкой из-за плохого зрения?

— Абсолютно нет, — уверенно ответил технический специалист. — Её движения были абсолютно скоординированными, точными и целенаправленными. Она четко видела, куда кладет вещество.

Хмельницкий на перекрестном допросе отчаянно пытался доказать, что пиксели видео слишком размыты для таких категоричных выводов, и что это мог быть блик света, но эксперт стоял на своем, как скала.

После него за трибуной выступал главный врач-токсиколог. Он профессионально и подробно объяснил суду, какое именно химическое вещество приняла Каролина, в какой гигантской дозе и какие именно разрушительные последствия для центральной нервной системы это вызывает.

— В той критической дозе, которую получил организм госпожи Астаховой, — объяснил врач, поправляя очки, — почти мгновенно наступает тяжелая медикаментозная интоксикация. Происходит полная потеря тормозных реакций мозга, возможны визуальные и слуховые галлюцинации, а также полная потеря координации движений. Визуально человек выглядит так, будто он экстремально пьян или находится под действием тяжелых психотропных веществ, и он абсолютно не способен контролировать свое поведение в социуме.

— А скажите, доктор, если бы этот самый бокал выпила моя клиентка, Лора Зимовец? — спросила прокурор.

— Последствия были бы абсолютно аналогичными. А учитывая тот медицинский факт, что госпожа Лора весит значительно меньше госпожи Астаховой, действие препарата было бы быстрее, а токсический удар по органам — возможно, даже хуже и опаснее для жизни.

Доказательства нашей стороны были просто железобетонными и убийственными. Они не оставляли места для фантазий. Но, глядя на непроницаемые лица присяжных, я продолжала сомневаться: хватит ли всего этого, чтобы осудить такую влиятельную женщину?

На четвертый, эмоционально самый тяжелый день нашего судебного марафона, секретарь суда наконец вызвал к трибуне для дачи показаний саму Каролину. Для этого решающего выступления она выбрала строгий, безупречно скроенный кремовый костюм, который визуально смягчал её черты лица. Её волосы были идеально, волосок к волоску, уложены в скромную прическу. Она сознательно избегала любых дорогих украшений или ярких акцентов. В тот миг Каролина выглядела как чья-то очень милая, интеллигентная и немного уставшая бабушка, а не как хладнокровная преступница, способная на покушение.

Её адвокат, Геннадий Хмельницкий, вел её через лабиринт показаний так плавно и заученно, будто они исполняли давно отрепетированный танец на паркете.

— Уважаемая госпожа Астахова, скажите суду под присягой: подсыпали ли вы какой-либо седативный медицинский препарат в бокал своей невестки в день её свадьбы? — его голос прозвучал мягко, с оттенком отцовской заботы.

— Абсолютно нет, — её тон был кристально чистым, спокойным и твердым, как скала. — Я бы никогда в своей жизни не опустилась до такого грязного поступка.

— Тогда как именно вы объясните высокому суду и присяжным ту визуальную видеозапись с камер наблюдения ресторана?

— В тот день я находилась в состоянии огромного, неконтролируемого нервного стресса, — Каролина глубоко, театрально вздохнула, опустив глаза. — Мой старший сын женился. Это грандиозное событие. Кроме того, я должна была произносить приветственную речь перед сотнями уважаемых гостей. Мои нервы просто не выдерживали этого колоссального напряжения, и я решила принять легкое успокоительное, чтобы не испортить детям праздник своей тревогой. Я была настолько растеряна и дезориентирована волнением, что просто случайно перепутала свой собственный бокал с чужим.

— То есть вы принимали этот препарат исключительно для себя? Для собственного успокоения?

— Да, конечно. Я очень сильно нервничала, и моя сестра Жанна, увидев мое состояние, сама предложила мне одну из своих таблеток, чтобы помочь мне справиться с этим невероятным волнением. Я просто хотела успокоиться.

Я едва не подскочила на своем стуле. Это было что-то абсолютно новенькое. Это была наглая, откровенная ложь. Жанна Войтович, её родная сестра, под этой же самой присягой вчера не говорила ничего подобного.

— Скажите, почему вы не сообщили об этом факте полиции или врачам раньше?

— Мне было ужасно стыдно, господин адвокат, — Каролина достала свою кружевную косынку и прижала её к сухим глазам. — Я публичное лицо. Я не хотела, чтобы люди думали, будто я слабая и не могу самостоятельно справиться со своими эмоциями. А когда весь этот кошмар произошел, когда я потеряла сознание и оказалась в больнице под капельницами… я была настолько напугана, унижена и разбита, что просто не могла ясно мыслить и защищать себя.

Это была просто отличная, идеально слепленная история. В неё действительно хотелось поверить, настолько искренне она звучала. Теперь моя Алла Комарова должна была выйти к трибуне и разобрать эту мастерскую ложь на мелкие атомы.

Прокурор поднялась, расстегнула пуговицу пиджака и медленно, словно хищник на охоте, подошла к свидетелю.

— Госпожа Астахова, вы только что заявили суду, что ваша сестра Жанна сама, по собственной инициативе, дала вам эти серьезные рецептурные лекарства. Но говорила ли она хоть слово об этом под присягой вчера?

Каролина нервно сглотнула, и её идеальная осанка едва заметно напряглась.

— Она… она могла просто забыть эту мелочь. Тогда был сильный стресс для всех нас.

— Ваша сестра свидетельствовала под присягой, что абсолютно ничего вам не давала, и что таблетки просто исчезли из её ванной. Вы сейчас хотите официально сказать, что ваша родная сестра нагло лжет суду под угрозой уголовной ответственности?

— Нет, я этого не говорю! Я только предполагаю, что она могла просто вытеснить это из памяти из-за шока!

— Хорошо, оставим память вашей сестры, — Алла холодно улыбнулась. — Если вы действительно, как вы утверждаете, брали эти лекарства исключительно для себя, то почему вы бросали их в хрустальный бокал прямо на главном столе, на открытом пространстве, на глазах у всего зала? Почему вы не выпили свою таблетку тихо и незаметно в дамской комнате, запив водой, как это делают все нормальные люди?

— Я… я была очень растеряна. Я же уже сказала вам, что у меня дрожали руки, я ужасно нервничала перед тостом.

— Настолько растеряна, что очень внимательно, прищуриваясь, проверяли именные каллиграфические карточки на столе, чтобы найти нужный бокал? — голос Комаровой вдруг потерял всякую вежливость и стал острым, как хирургическое лезвие. — На видеозаписи прекрасно видно, как вы читаете эти карточки, госпожа Астахова! Это категорически не поведение растерянного, дезориентированного человека. Это четкие, выверенные действия человека, который прекрасно знает, что именно он делает и кого ищет!

Лицо Каролины, несмотря на толстый слой пудры, начало быстро покрываться неровными красными пятнами гнева.

— Вы все намеренно перекручиваете! Вы цепляетесь к мелочам!

— Разве? Или я просто профессионально указываю суду на абсолютные, гигантские дыры в вашей выдуманной, удобной истории? — Алла Комарова подняла свой планшет и дала знак технику снова вывести то самое видео на большой экран в зале. — Давайте посмотрим на это вместе, госпожа подсудимая. Вот вы подходите к столу. Достаете что-то из сумочки. Наклоняетесь над бокалами, чтобы прочитать карточки. А вот здесь… — она нажала на паузу, и изображение замерло. — Вы держите свою руку ровно над бокалом с четкой надписью «Лора». Это совсем не ваше место. Ваша карточка стоит в двух метрах оттуда. Это место вашей невестки.

В зале суда снова повисла та самая тяжелая, мертвая тишина, в которой было слышно только гудение проектора.

— А теперь, госпожа Астахова, глядя на этот экран, я спрошу вас еще раз, и напомню об ответственности за ложные показания. Вы действительно просто перепутали бокалы из-за волнения?

— Я не помню точно каждую секунду! Все происходило как в густом тумане! — сорвалась Каролина, крепко сжимая края трибуны побелевшими пальцами.

— Как же удивительно удобно, что ваша память работает так избирательно и в вашу пользу. Вы абсолютно не помните этот ключевой момент, зато прекрасно и в деталях «помните», как сестра давала вам лекарства, что она сама категорически отрицает.

— Я не лгу суду!

— Тогда объясните присяжным еще одну вещь: если вы действительно принимали лекарства от сильной тревожности, почему вы ни разу не сказали об этом врачам скорой помощи? Вы не сказали об этом ни парамедикам в карете, ни врачам-реаниматологам, которые боролись за вашу жизнь! Почему вы молчали о препарате, когда вас спрашивали о симптомах?

— Я была полностью дезориентирована! Я теряла сознание!

— Вы просто публично унизили себя перед сотнями самых важных для вас людей! Вы собственными руками сделали с собой то, что тщательно планировали сделать с Лорой Зимовец! Единственная маленькая разница в том, что Лора вовремя увидела, как вы подсыпаете ей химию, и защитила себя. Вы выпили собственный яд, Каролина. Вы сами загнали себя в ловушку. А теперь имеете невероятную наглость сидеть здесь и со слезами на глазах изображать из себя святую жертву!

— Протестую! — словно ошпаренный подскочил Хмельницкий, чуть не опрокинув свой стул. — Прокурор откровенно давит на свидетеля и переходит на личные оскорбления!

— Протест удовлетворен, — громко стукнула деревянным молотком судья. — Госпожа прокурор, немедленно измените ваш тон и воздержитесь от оценочных суждений.