Невестка требовала $800 в месяц за встречи с внуком. Она не ожидала, что я приду с адвокатом…

Да, я прекрасно знал, какая она. Но тогда я начал осознавать кое-что гораздо худшее: мой сын Максим перестал различать то, чего хочет Вероника, и то, что правильно и человечно.

Тот самый пресловутый список правил упал мне на электронную почту где-то через восемь месяцев после того, как не стало Дарины. Это был не просто лист. Это был официально оформленный документ. Судя по всему, Вероника составляла его собственноручно, скрупулезно выписывая условия моего участия в жизни родного внука.

Часы посещений отныне строго ограничивались: исключительно суббота, вторая половина дня, и максимум два часа. Ни минутой больше. Любые подарки требовали предварительного утверждения. Мне категорически запрещалось обсуждать с Максимом финансовые вопросы. Никаких фотографий Матвейки в социальных сетях без их письменного согласия. А чтобы оставить ребенка у меня на ночь — об этом нужно было предупреждать минимум за тридцать дней. В самом низу этого абсурдного документа красовалась линия для моей подписи.

Конечно же, я ничего не подписал. Я просто взял телефон, набрал Максима и попросил о встрече с глазу на глаз. Он ответил, что и сам собирался мне звонить. Мы договорились выпить кофе в придорожном заведении «Кофейный привал», как раз на полпути между Киевом и их городком. Нейтральная территория. Думаю, один только этот факт уже красноречиво свидетельствует о том, в какую пропасть скатились наши семейные отношения.

Сын сидел напротив меня за столиком. У него был вид человека, которого долго и тщательно инструктировали, что именно нужно говорить.

— Пап, понимаешь… Вероника чувствует, что ее личные границы не уважают, — начал он, пряча глаза.

Я спокойно спросил, о каких именно границах идет речь. Ведь я неукоснительно соблюдал каждое правило, которое она мне навязывала. Я всегда звонил заранее, держал дистанцию и каждый раз глотал свой естественный инстинкт быть просто нормальным, любящим дедушкой.

Максим еще долго рассказывал об острой потребности Вероники в «структурированности жизни», а потом добавил, что мои визиты якобы вызывают у Матвейки сильный стресс. Это заявление откровенно сбило меня с толку. Какой стресс? Внук всегда с радостным визгом мчался к двери, как только слышал мой голос! Но я не стал спорить. Я дал сыну договорить до конца.

А потом посмотрел ему прямо в глаза и спросил:

— Максим, ты вообще хочешь, чтобы я присутствовал в жизни Матвейки?

— Да, пап, — быстро ответил он. — Конечно, хочу.

Но в таких разговорах всегда есть одно большое «но».

Это «но», как выяснилось, заключалось в новом предложении Вероники. Если я хочу сохранить «регулярный доступ» к собственному внуку, она считает вполне справедливым, чтобы я принимал финансовое участие в покрытии его расходов. И речь шла не о подарках на праздники или помощи тогда, когда я сам этого захочу. Это должен был быть фиксированный ежемесячный взнос в размере восьмисот долларов. Деньги нужно было переводить непосредственно на банковский счет, который контролировала Вероника. Это было прямым условием моего дальнейшего общения с Матвейкой.

— Она называет это «соглашением о поддержке семьи», — пробормотал Максим, так и не решившись поднять на меня взгляд.