Невестка требовала $800 в месяц за встречи с внуком. Она не ожидала, что я приду с адвокатом…
Она протянула мне список правил в тот самый день, когда я впервые попытался подержать на руках собственного внука. Я до сих пор отчетливо помню этот момент. Я стоял на пороге их новенького таунхауса в лесной зоне Ирпеня, крепко прижимая к себе большого плюшевого медведя. Моя невестка Вероника спокойным, заученным движением пододвинула по кухонной столешнице ламинированный лист бумаги. Она сделала это так, будто мы подписывали договор аренды, а не говорили о ребенке.
— Никаких визитов без предупреждения, — прочитал я первый пункт.
Дальше шло еще несколько категоричных требований.
— Никакой еды без предварительного согласования. Никаких обсуждений семейных финансов с моим мужем. Никаких прогулок с Матвейкой без письменного согласия, предоставленного за сорок восемь часов.
Я перечитав этот текст дважды, пытаясь осознать его смысл. А потом просто поднял на нее глаза и улыбнулся. Потому что что еще остается делать, когда женщина, на которой женился твой единственный сын, вручает тебе официальный документ, регламентирующий, как именно ты должен любить своего внука?
— Просто чтобы мы сразу понимали друг друга и не пересекали личные границы, — сухо добавила она.
Мой сын Максим стоял чуть поодаль, у окна, и молча рассматривал свои ботинки. Это было три года назад. Матвейке тогда только исполнилось три, и тот плюшевый медведь, которого я привез в подарок, видимо, давно оказался в какой-то коробке для пожертвований. Я так ни разу и не увидел, чтобы внук с ним играл.
Меня зовут Владимир Петрович. Мне шестьдесят семь лет. Тридцать один год своей жизни я отдал работе инженером-проектировщиком в государственном ведомстве «КиевГорПроект». Я вышел на пенсию раньше, чем планировал, когда моя жена Дарина серьезно заболела.
Дарины не стало четыре года назад. Рак поджелудочной железы забрал ее невероятно быстро — с момента диагноза до конца прошло всего одиннадцать недель. Она была из тех удивительных женщин, которые помнили дни рождения абсолютно всех родственников, вплоть до троюродных племянников. Она бережно хранила шкатулку с рукописными кулинарными рецептами, которые достались ей еще от ее матери. А как-то в январе, во время страшной метели, Дарина ехала через весь город, чтобы завезти горячий бульон соседке, которую едва знала.
Она любила нашего сына Максима страстно и безоговорочно. А Матвейку просто обожала с той самой секунды, как впервые взяла его на руки — это случилось за две недели до того, как она услышала свой страшный диагноз. Дарина тогда гладила крошечную ручку младенца и тихо говорила, что Матвейка — это способ Вселенной подарить ей что-то невероятно прекрасное, на что она сможет смотреть перед тем, как уйти навсегда.
После ее смерти я думал, что самым тяжелым испытанием станет пустота и тишина в нашей старой киевской квартире на Дарнице. Но я ошибался. Самым тяжелым оказалось осознание того, что семью, которая, как я думал, у меня есть, медленно и методично от меня отгораживают. И делают это с помощью ламинированных правил.
На самом деле все началось еще до того, как Дарины не стало. На тот момент Максим и Вероника были женаты уже пять лет. Отношения между мной и невесткой всегда были немного натянутыми, но я искренне списывал это на разницу характеров. Вероника была человеком чрезвычайно организованным, педантичным и очень закрытым. Я уважал ее право на такой стиль жизни и давал им пространство.
