За праздничным столом не нашлось места для моей дочери — но история на этом только начиналась…
Кажется, клеймо «чудачки» приклеилось ко мне еще задолго до того, как я вообще смогла осознать горький привкус этого слова. Одно из самых ярких воспоминаний детства: мне шесть лет, я нахожу в старом дворе мертвого воробья и, принеся его домой, на полном серьезе спрашиваю взрослых, можно ли его препарировать. Мной двигала вовсе не какая-то жуткая, врожденная жестокость или тяга к гадкому. Нет. Это было чистое, незамутненное детское любопытство — мне просто нестерпимо хотелось понять, как именно это маленькое существо устроено внутри, как работают его крошечные механизмы.
Моя мать, Галина Ивановна, тогда с таким размахом хлопнула тяжелой ладонью по кухонному столу, что аж зазвенели чашки, и почти с отвращением воскликнула: «Господи, Катя, что с тобой не так?!». Моя старшая сестра Юля мгновенно подхватила эту волну — она завизжала на весь дом, а потом еще несколько недель в восторге рассказывала всем соседским детям, что я пытаюсь создать в своей комнате настоящего зомби. Меня тогда сурово наказали и оставили без сладкого просто за то, что я «напугала сестру своей ненормальностью».
Этот единственный эпизод, собственно, и задал неизменный тон всему моему детству. Пока другие девочки играли в куклы, я часами сидела над медицинскими энциклопедиями и анатомическими атласами, которые брала в библиотеке. На день святого Николая я просила не игрушки, а настоящий микроскоп. За обычным семейным ужином, когда все обсуждали сериалы, я могла абсолютно спокойно спросить, как именно циркулирует кровь в венах или какие ферменты выделяет желудок. В школе я всегда сидела на первой парте и была той единственной ученицей в классе, которая тянула руку лесом на каждом уроке. В моей семье этого оказалось вполне достаточно, чтобы меня навсегда окрестили «выскочкой».
Никто из моих ближайших родственников не имел высшего образования, и, честно говоря, никто никогда к нему не стремился. Большинство из них еле закончили обычную школу или местное ПТУ, причем далеко не с первой попытки. Я же была тем «странным» ребенком, который не выпускал из рук учебников даже во время коротких рекламных пауз по телевизору. Я читала постоянно, жадно глотая информацию.
Когда мне исполнилось двенадцать, мой отец, Николай, начал шутить. Ну, по крайней мере, он сам называл это безобидными шутками. Он любил сесть в свое любимое кресло, посмотреть на меня и при гостях громко заявить, что я на самом деле не его биологическая дочь. «Она слишком умная, чтобы быть моей кровью», — бросал он и заливался громким, раскатистым хохотом.
Но однажды, глубокой ночью, когда родители были уверены, что я давно сплю, я случайно услышала их ужасную ссору на кухне. Отец не шутил. Он на полном серьезе, с металлом в голосе, допытывался у мамы, не изменяла ли она ему в молодости. Он шипел, что «всегда это подозревал», потому что я абсолютно, катастрофически не похожа ни на кого из их «простой породы». В ту ночь я так и не смогла сомкнуть глаз, глядя в темноту комнаты. Я никогда не спрашивала их о том разговоре. Не спросила тогда, не спрашиваю и сейчас.
К старшим классам моя сестра Юля довела до абсолютного совершенства свою роль «золотого ребенка». Она была громкой, компанейской, душой любой компании. Она училась кое-как, перебиваясь с тройки на четверку, но обладала удивительным, врожденным талантом превращать любую свою жизненную неудачу в невероятно смешную историю. Люди её просто обожали.
Она умела мастерски пустить кристальную слезу именно тогда, когда этого требовала ситуация, и всегда убеждала всех родственников, что просто вынуждена «присматривать за мной» — бедной, неуклюжей заучкой, у которой нет друзей и которая даже не понимает элементарных шуток. При своих многочисленных знакомых она часто свысока называла меня «Доктор Фрик». А спустя годы, когда я действительно получила медицинское образование и стала врачом, она повысила меня в звании до «Мажорки с дипломом». Удивительный прогресс, не так ли?
Когда я поступила в Национальный медицинский университет имени Богомольца, да еще и на заветное государственное место — бюджет, ради которого я не спала ночами, готовясь к экзаменам, — мои родители восприняли эту новость на удивление молча. Никакого семейного празднования. Никакого гордого объятия или слов поддержки. Мама лишь скептически скривила тонкие губы, смерила меня взглядом и холодно спросила, за кого я вообще собираюсь выйти замуж с таким графиком, так как, цитирую: «мужчины терпеть не могут женщин, которые строят из себя умнее их».
Я тогда посмотрела ей прямо в глаза и спокойно ответила, что, возможно, просто выйду замуж за саму себя. Она даже не улыбнулась моей иронии.
Они не дали мне ни копейки за все долгие годы моей учебы. Весь период в медуниверситете я вытягивала себя сама: по вечерам подрабатывала официанткой в дешевых кафе, по выходным брала тяжелые ночные дежурства санитаркой в больнице, соглашалась на любые дополнительные смены, от которых все остальные студенты наотрез отказывались.
В комнату в общежитии я возвращалась с гудящими от перенапряжения ногами и такой свинцовой усталостью, что, казалось, она въелась в самые мои кости. Тем временем моя семья искренне считала, что я живу как сыр в масле, развлекаясь в столице. За шесть лет учебы ни один из них не приехал навестить меня в студенческом общежитии ни разу.
Прошли годы. Тяжелая интернатура осталась позаду, и я наконец получила свою первую стабильную работу врача-реаниматолога. Это дало мне то заветное ощущение, что я больше не тону в беспросветной нищете. Со своим будущим мужем я познакомилась именно там, во время очередного бессонного ночного дежурства в больничном коридоре. Звучит очень романтично, особенно если вас привлекает общее эмоциональное истощение, запах лекарств и глубокие темные круги под глазами от нехватки сна.
