В ледяной ливень она помогла военному — спустя недели судьба постучала к ней сама…
Не скрипнули старые половицы, не хлопнула входная дверь. В доме стоял лишь едва уловимый аромат кофе, который Екатерина точно не заваривала, а на диване лежало аккуратно, почти по-военному сложенное полотенце. Алиса еще спала. Катя зашла на кухню и вдруг замерла. Возле металлической раковины лежал небольшой, но очень тяжелый предмет. Орден «За мужество».
Металл был немного потертым, тканевая лента на колодке заметно обтрепалась по краям, свидетельствуя о том, что награду носили долго и гордо. Екатерина стояла неподвижно, опершись одной рукой о столешницу, а другую прижимая к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Она долго не решалась коснуться металла.
Казалось настоящим кощунством брать в руки такую святыню человеку, который ничем ее не заслужил. В конце концов, она очень осторожно, словно хрусталь, завернула орден в чистую мягкую салфетку. Она спрятала его глубоко в ящик стола — туда, где годами лежали запасные ключи, старые батарейки и любимый детский рисунок Алисы, на котором их дом опирался на яркую радугу.
Она не сказала об этом ни одной живой душе. Ни своей лучшей подруге Светлане, которая бы непременно закатила глаза и назвала ее сумасшедшей за то, что пустила в дом незнакомца с трассы. Ни родной матери, от которой посыпались бы сотни острых, подозрительных вопросов. Даже Алисе она ничего не объясняла. Катя просто молчала, сохраняя эту тайну. Это не был акт банальной благотворительности. Это было что-то гораздо более глубокое, будто в тот штормовой вечер она наконец встретила то, чего подсознательно ждала всю свою жизнь.
Прошло двенадцать долгих дней.
Аккуратно сложенное полотенце так и лежало на своем месте. Боевой орден тихо делил пространство ящика с неоплаченными квитанциями за коммуналку. Диван снова стоял пустым. А потом в старом почтовом ящике, немного влажном от утренней измороси, она нашла белый конверт. Без обратного адреса, без единой почтовой марки. Только ее имя, аккуратно выведенное чернилами. Внутри был один-единственный лист с короткой строчкой. Буквы были неровными, будто высеченными в спешке: «Ты напомнила мне, что я до сих пор имею значение. Я найду способ отблагодарить. Н.К.».
Никаких объяснений. Катя стояла у кухонного окна и перечитывала эти слова снова и снова, пока буквы не начали расплываться от слез. Она осторожно спрятала письмо к медали, закрыв ящик с таким уважением, будто клала цветы на алтарь.
Но реальная жизнь никуда не исчезла. И она не собиралась быть доброй.
Официальное уведомление от банка пришло ровно через четыре дня. Это был толстый, тяжелый конверт, подписанный строгим, бездушным канцелярским шрифтом. Екатерине даже не нужно было разрывать бумагу, чтобы понять приговор. Тридцать дней. Именно столько времени оставалось до того момента, когда старый дом, возведенный еще руками ее отца, выставят на торги и заберут за долги. Она вспомнила скрипучие полы, латаную крышу и небольшой огород, где они с маленькой Алисой копались пластиковыми лопатками. Все это должно было исчезнуть навсегда.
Она пыталась спасти ситуацию всеми возможными способами. Брала двойные, изнурительные смены в пекарне, стоя на ногах до потемнения в глазах. Сдала в ломбард последние мамины золотые серьги. Ночами, когда дочка крепко спала, Катя пекла торты на заказ, украшая их дрожащими от усталости руками. Но сколько бы сил она ни отдавала, ее отчаяния не хватало, чтобы оплатить жестокие условия ипотеки. На работе она продолжала приветливо улыбаться, наливать кофе и упаковывать свежие булочки, оставаясь той же надежной, сильной Катей, которая никогда не просит о помощи.
Но теперь, стоя на своей тесной кухне с письмом в ящике и таймером, неумолимо отсчитывающим ее последние дни в родном доме, она чувствовала только всепоглощающий страх. И впервые в жизни в ее сердце закралась горькая мысль: если ты всю жизнь отдаешь добро просто так, возможно, никто и никогда не придет, чтобы спасти тебя саму.
