В ледяной ливень она помогла военному — спустя недели судьба постучала к ней сама…

Ее самые первые встречи проходили в скромном, наспех переоборудованном модульном домике на серой окраине Макарова. На его пластиковых дверях висела кривоватая, нарисованная маркером от руки табличка: «Круг поддержки. Ветераны и гражданские — свои». Внутри помещения стояли абсолютно разнообразные, собранные отовсюду стулья, гудел старый, потрепанный кофейный аппарат, который, казалось, варил скорее жидкую ржавчину, чем настоящий кофе, и постоянно царила тяжелая тишина. Сначала это молчание казалось Екатерине слишком густым и гнетущим, будто перед грозой. Но она не пыталась его заполнить пустой болтовней. Она просто сидела в нем. Она слушала каждую паузу.

Она брала слово только тогда, когда действительно должна была сказать что-то абсолютно настоящее. Она тихо рассказывала им о своем покойном отце, который прошел еще тот, старый ад войны в Афганистане и до самого конца своей жизни болезненно вздрагивал от каждого громкого новогоднего салюта за окном. Она без прикрас рассказывала о том, как это на самом деле — воспитывать маленькую Алису в одиночку, имея денег в кошельке ровно впритык до следующей, мизерной зарплаты в пекарне. Она делилась тем, что на самом деле означает открыть двери своего дома и сердца абсолютному незнакомцу в тот момент, когда тебе самой уже почти нечего дать этому миру.

И постепенно, словно круги по воде, слухи об этих встречах начали распространяться по району. Те ветераны, которые раньше принципиально никогда не приходили ни на какие подобные социальные мероприятия, начали осторожно появляться на пороге модульного домика. Кто-то заходил из банального любопытства, а кто-то — потому что услышал о ней. Причем не от нее самой, не из ярких рекламных буклетов, а от своих же проверенных побратимов.

В один теплый апрельский день, после завершения тяжелой двухчасовой сессии, пожилой, седой мужчина по имени Геннадий тяжело опустился рядом с ней на деревянную скамейку возле домика. Его пальцы были скрючены артритом, суставы заметно распухли, а кожа на лице была обветренной, жесткой и испещренной глубокими морщинами. Он глубоко вдохнул прохладный воздух, глядя куда-то за горизонт, и очень тихо, почти хрипло сказал:

— Знаешь, я раньше был свято убежден, что вы, гражданские, нас никогда в жизни не сможете понять.

Катя медленно перевела на него свой спокойный взгляд.

— Многие и вправду никогда не поймут, — честно ответила она.

Геннадий медленно кивнул, соглашаясь с этой горькой правдой.

— Но, как оказалось, тебе и не надо было ничего понимать в военном деле. Ты просто была рядом и ни разу не отвела свои глаза в сторону. Нам всем сейчас нужно гораздо больше именно таких людей.

Она ничего не ответила на это признание. Она просто осталась сидеть рядом с ним на скамейке, позволяя этой общей тишине сделать то, на что никогда не были способны никакие самые красивые слова в мире.

А в самой Ясногородке жизнь Екатерины не стала какой-то кинематографически драматичнее. Она просто стала гораздо глубже и содержательнее. Светлана, как и прежде, по доброй традиции забегала к ней каждую пятницу вечером с бутылкой недорогого вина и сыпала шутками о «самой скромной звезде нашего маленького городка». Но теперь иногда сквозь эти привычные шутки прорывались реальные, щемящие истории о конкретных людях, которым смогли помочь именно благодаря той цепочке событий, которую когда-то, в ту дождливую ночь, неосознанно запустила Катя.

В ее рабочую пекарню теперь все чаще приходили незнакомые ветераны из соседних районов. Как-то утром к ней подошла пожилая женщина и, не сдержав слез, крепко обняла Екатерину через прилавок. Она прошептала ей на ухо: «Вы напомнили моему сыну, что он до сих пор имеет значение для этого мира», — а затем быстро развернулась и ушла, так и не назвав своего имени.

На местной сельскохозяйственной ярмарке Катя выставила свой урожай и поставила рядом собственноручно вырезанную из дерева табличку. Надпись на ней была простой: «Бесплатные овощи для любого ветерана. Без лишних вопросов. Без каких-либо ограничений». А чуть ниже, более мелкими, но четкими буквами она добавила: «Если вы служили и защищали эту землю, позвольте этой земле послужить вам теперь».

Кто-то из военных неловко брал сетку картофеля. Кто-то вежливо отказывался и не брал абсолютно ничего. Один совсем молодой парень в выцветшей пиксельной куртке просто молча простоял у ее прилавка долгих пятнадцать минут, глядя на эти слова. Затем он едва слышно, одними губами произнес «спасибо» и ушел в толпу с пустыми руками. Но Екатерина точно знала, что он ушел оттуда не с пустым сердцем.

Сам Назар приезжал к ней в гости лишь несколько раз. Но когда он все же находил время на визит, то никогда не появлялся на пороге один. Он всегда привозил с собой кого-то нового из своих побратимов. То тихого, молчаливого мужчину, который за какие-то полдня идеально переделал ей весь покосившийся забор. То чрезвычайно худощавую, сосредоточенную женщину-связистку, которая без лишних разговоров полностью заменила старую, опасную проводку в ее курятнике.

То еще одного сурового побратима, который методично и долго чинил расшатанную металлическую защелку на калитке с такой невероятной серьезностью, будто это был секретный объект национальной обороны. Все они оставались на ее дворе ровно настолько, чтобы выполнить работу и помочь, а затем сразу же уезжали по своим делам. Без каких-либо торжественных фанфар. Без каких-либо ожиданий или требований благодарности.

Один из них, крепкий мужчина по имени Руслан, вернулся к ней через неделю после того, как вопрос с рейдерами и землей был окончательно решен. Он, даже не спрашивая формального разрешения, достал инструменты и за полдня профессионально установил на ее старой крыше новенькие солнечные панели.

— Я же совсем не просила об этом, — растерянно сказала Екатерина, наблюдая за его умелой работой с крыльца.

Руслан не оторвался от креплений, только коротко и уверенно кивнул.

— Назар как-то сказал нам, что солнечный свет очень помогает хорошим вещам расти.