«Не иди под венец, пока не проверишь его авто», — посоветовала мне гадалка во дворе. Находка заставила её замереть…

Галина мягко наклонилась, протянула руку и ласково, точно так же, как делала это в ее раннем детстве, погладила Софию по спутанным, влажным волосам.

— Тебе и не нужно решать никакие глобальные вопросы прямо сейчас. Дай себе время отболеть. Позволь этой ране кровоточить столько, сколько нужно. Ты обязательно справишься с этим, я в тебя безгранично верю.

София механически, словно сломанная кукла, кивнула, хотя в ее опустошенной душе не было ни одного, даже самого маленького просвета. Она обессиленно откинулась на подушку, неотрывно уставившись в белый, идеально ровный потолок. Против ее собственной воли, нарушая все запреты разума, мысли снова и снова возвращались к Антону. К его заразительному, искреннему смеху, к пылким, горячим обещаниям перед сном, к их грандиозным, расписанным в деталях планам. Как можно было так цинично, так хладнокровно растоптать все это ради какой-то случайной интрижки?

— Я больше никогда, ни при каких обстоятельствах не хочу его видеть, — твердо, с неожиданной, острой злостью произнесла она, резко повернув голову к матери.

Галина решительно, по-командирски кивнула в знак абсолютного согласия.

— Вот и не видь. Этот мужчина не стоит ни одной, даже самой маленькой твоей слезинки, Соня. Он сделал свой выбор.

Знакомая с раннего детства комната, каждый уголок которой хранил сотни светлых воспоминаний, вдруг показалась Софии совершенно чужой, холодной и враждебной. Каждый предмет интерьера, каждая милая безделушка на книжной полке кричали о прошлом, которое за одну секунду превратилось в невыносимое, удушающее бремя.

Девушка крепко зажмурила глаза, изо всех своих небольших сил пытаясь представить тот счастливый день, когда ей наконец станет хоть немного легче дышать. Но будущее выглядело как сплошная, непроглядная черная дыра, засасывающая свет. Галина очень тихо, чтобы не шуметь, встала, собираясь дать дочери такой необходимый сейчас покой.

— Я всегда рядом, Соня. Даже в те самые темные моменты, когда тебе будет казаться, что абсолютно весь мир отвернулся от тебя, просто помни одну вещь — мы с папой стоим за твоей спиной, — сказала она уже на самом пороге.

София лишь молча, с благодарностью моргнула глазами, и деревянная дверь за матерью бесшумно закрылась.

Густая, почти ощутимая на ощупь тишина снова окутала комнату, однако желанного, целебного успокоения так и не принесла. София подтянула колени к самой груди, обхватила их руками и замерла в защитной позе эмбриона. Она физически, каждым нервом чувствовала, как ее сердце гулко, глухо бьется в огромной, выжженной дыре внутри грудной клетки.

Боль неустанно пульсировала в венах, и оставаться наедине со своими токсичными мыслями становилось просто невозможно. Они съедали ее заживо. Она должна была заставить себя встать с постели. Внизу, на их просторной кухне, ее ждал традиционный семейный вечер — незыблемый ритуал, который в их семье нельзя было отменять даже в день, когда чей-то личный мир разлетелся на мелкие осколки.

София невероятно медленно, держась за перила, спускалась по деревянной лестнице на первый этаж. Оттуда уже доносился привычный, размеренный гомон их семьи. Ее ноги мелко, предательски дрожали, будто после изнурительного, многокилометрового марафона, но она заставила себя выпрямить спину и поднять подбородок, чтобы не выдать перед отцом своей полной, жалкой слабости.

На большом массивном дубовом столе, застеленном льняной скатертью, уже дымились глубокие тарелки с пышными домашними варениками, стояла большая миска с густым, ароматным борщом и плетеная корзина с нарезанным, свежим хлебом. Все было точно так же, как и всегда, но именно сегодня эти теплые, годами выверенные домашние ритуалы казались ей абсолютно пустыми, пластмассовыми и лишенными всякого смысла.

— Привет, пап, — тихо промолвила она, аккуратно опускаясь на свой стул. Ее голос едва пробивался сквозь густой, колючий ком нервного напряжения, мертвой хваткой сжимавший ее горло.

Василий Иванович, ее отец, мужчина старой закалки, оторвался от негромкого разговора с женой и тяжелым, чрезвычайно пристальным взглядом посмотрел на свою единственную дочь. Его лицо, обычно суровое, высеченное из камня и непроницаемое, на какую-то короткую, едва уловимую долю секунды дрогнуло от скрытого беспокойства. Он молча отодвинул от себя тарелку с горячим картофелем и по-хозяйски, переплетя пальцы, сложил натруженные большие руки на столе.

— Соня, это правда? — его голос прозвучал резко, словно удар хлыста в тишине, но за этой внешней суровостью скрывалась настоящая, глубокая отцовская забота.

София мгновенно опустила глаза на стол, физически чувствуя, как в груди снова тяжелеет тот самый холодный, могильный камень. Она прекрасно понимала, что мама уже успела в подробностях рассказать ему о позорном, грязном поступке Антона.

— Да, пап. Все, что рассказала тебе мама, — это чистая, абсолютная правда, — ответила она, из последних, капельных сил пытаясь сдержать новую, сокрушительную волну слез. Ее побледневшие пальцы нервно, до побеления мелких костяшек, сжимали вышитый край льняной скатерти.

Василий мрачно, словно грозовая туча, нахмурил свои густые брови, тщательно, не спеша вытер руки бумажной салфеткой и тяжело, с скрипом откинулся на высокую спинку деревянного стула.

— Галина мне все пересказала, — глухо подтвердил он. Его тон оставался ледяным, отстраненным, но глаза выдавали глубокую, кипящую обеспокоенность.

София почувствовала, как ее бледные щеки начинают гореть от жгучего, сокрушительного стыда и боли. Обсуждать такие глубоко интимные, унизительные вещи с родным отцом оказалось гораздо труднее, чем она могла себе представить даже в худших фантазиях.

Василий всегда был человеком конкретного, быстрого действия, а не пустых, сентиментальных разговоров. Он совсем не умел ласково обнимать, как мать, или находить тонкие, утешительные слова. Вместо этого он всегда принимался мгновенно решать любые проблемы, рубя узлы с плеча. И этот раз не стал исключением из его правил.

— Хочешь, я прямо сейчас заведу машину, поеду туда и очень серьезно поговорю с этим Антоном? — абсолютно спокойно, по-деловому предложил он, будто речь шла о какой-то мелкой, рутинной бизнес-неурядице с поставщиками, а не о вдребезги, до фундамента разрушенной жизни его ребенка.