«Не иди под венец, пока не проверишь его авто», — посоветовала мне гадалка во дворе. Находка заставила её замереть…

Галина оцепенела, будто пораженная током. Ее пальцы настолько сильно сжали керамическую ручку чашки, что костяшки вмиг побелели, но она невероятным усилием воли быстро овладела своими эмоциями. Женщина аккуратно поставила чай на тумбочку и мягко опустилась на самый край кровати, положив свою теплую, надежную ладонь на плечо дочери, непрерывно вздрагивавшее от плача.

— Соня, родная моя девочка… А может, ты что-то не так поняла? Может, это какая-то ужасная, нелепая ошибка, и он сможет все логично объяснить? — голос Галины звучал ласково и успокаивающе, но в нем отчетливо звенела нотка отчаянной материнской надежды на то, что мир ее ребенка еще можно спасти.

София резко села на кровати, резко сбросив руку матери со своего плеча. В ее красных, заплаканных глазах сквозь пелену слез вдруг вспыхнул яростный, слепой гнев.

— Мама, о чем ты вообще говоришь?! Я видела ее в нижнем белье, полураздетую! А он стоял рядом в полотенце после душа! Как это, скажи мне на милость, можно «не так понять»?! Ты думаешь, у меня галлюцинации, я сошла с ума и все это выдумала?!

Галина тяжело, с болью вздохнула и отвела взгляд в сторону. Она просто не находила нужных слов, панически боясь хоть одной неосторожной фразой сделать дочери еще больнее. София отвернулась к темному квадрату окна, за которым уже бушевала холодная киевская ночь, и совсем тихо, надломленно, будто сама к себе, добавила:

— Как он мог так подло поступить… Мы же свадьбу планировали, мама. Я свято, как дура, верила, что мы теперь вместе и навсегда.

Эти слова тяжелым, холодным свинцом повисли в воздухе комнаты, такие же мрачные и беспросветные, как затяжной осенний дождь, который как раз начинал монотонно барабанить по стеклу.

София резко встала с измятой постели и подошла вплотную к окну, вглядываясь в непроглядную черноту, безжалостно поглощавшую промокшие улицы ее родного города. Ее побледневшие пальцы впились в пластиковый подоконник с такой нечеловеческой силой, что казалось, еще одно короткое мгновение — и он с грохотом треснет пополам.

— Как он мог… — снова, словно в бреду, прошептала она в холодную пустоту стекла.

Слепой гнев и сокрушительное, парализующее отчаяние устроили глубоко внутри нее настоящее, кровавое побоище. Их желанная свадьба, то самое идеальное платье, которое она так долго искала, их общее, расписанное по годам будущее — все это превратилось в жалкую горсть серого пепла, безжалостно растоптанную его грязной изменой. Она медленно, словно в замедленной съемке, обернулась к Галине, которая продолжала неподвижно сидеть на краю кровати, тщетно ища в своем богатом жизненном опыте хоть какое-то лекарство от боли дочери.

Мать молча встала, сделала несколько шагов навстречу и очень осторожно, будто какую-то чрезвычайно хрупкую, хрустальную вазу, взяла Софию за ледяные, дрожащие руки.

— Соня, послушай меня очень внимательно. Ты не одна в этой беде. Я здесь, я рядом с тобой, — твердо, с несокрушимой, древней материнской силой произнесла Галина. Она потянулась вперед, чтобы крепко обнять своего ребенка, защитить ее от всего мира, но София невольно, инстинктивно сделала шаг назад, отрицательно качая головой.

Ее тело сейчас было сплошным оголенным нервом, и любое, даже самое нежное прикосновение, причиняло физическую боль.

— Мам, я просто не представляю, как физически это пережить. Как мне вообще заставить себя просыпаться завтра утром, когда единственное, во что я безоговорочно, слепо верила, оказалось такой грязной, низкой ложью? — голос девушки снова опасно, на грани истерики задрожал, а в измученных глазах хищным блеском засияли новые слезы.

Галина медленно вернулась на кровать, аккуратно сложив натруженные руки на коленях. Она прекрасно, как никто другой, понимала, что пустые, заученные утешения из дешевых мелодрам здесь не сработают. Здесь нужна была хирургическая, болезненная правда.

— Ты очень сильная девочка, Соня. Ты с детства такой была, просто иногда забываешь об этом. Да, сейчас тебе искренне кажется, что твой мир окончательно закончился. Это невыносимо, адски больно, но ты просто не имеешь никакого права позволить этой грязной ситуации сломать твой внутренний стержень, — Галина смотрела дочери прямо в глаза, не моргая, передавая ей свою уверенность. — Поверь моему опыту: ты далеко не первая женщина в этом мире, которую подло предал мужчина, и, как это ни прискорбно признавать, далеко не последняя. Но ты достойна гораздо, гораздо лучшего отношения. И ты обязательно встретишь того, кто будет ценить каждую твою улыбку по-настоящему, а не воспринимать ее как должное.

София снова бессильно опустилась на измятую постель, судорожно сминая в холодных руках кружевной край наволочки. Слова матери звучали мудро и убедительно, они имели смысл, но ее разорванное в клочья сердце категорически отказывалось их принимать.

— Я не знаю, что мне делать дальше, куда вообще себя деть в этой жизни, — едва слышно, словно гаснущая свеча, прошептала она. Голова нещадно раскалывалась от бешеного напряжения, виски пульсировали горячей болью. — Мне кажется, что после этого ужаса я до конца своей жизни не смогу никому поверить. Ни одному человеку.