«Не иди под венец, пока не проверишь его авто», — посоветовала мне гадалка во дворе. Находка заставила её замереть…

София до хруста сжала челюсти, глотая соленые, горячие капли, попадавшие на губы.

— Потом объясню. Просто запомни: не будет никакой свадьбы, — отрывисто, как отрезала, бросила она и, не имея сил ждать дальнейших расспросов, резко нажала на сброс вызова.

Она физически не могла сейчас об этом говорить. Ей катастрофически, до головокружения не хватало кислорода. Ей нужно было время, хотя бы несколько часов тишины, чтобы собрать свои разбросанные по асфальту мысли в кучу. Аллеи парка были почти безлюдными — лишь несколько закутанных в теплые шарфы прохожих спешили по своим будничным делам. Они проходили мимо, не обращая никакого внимания на девушку, чья личная вселенная только что погибла у них на глазах. Не имея больше сил сделать ни шагу, София бессильно опустилась на ближайшую деревянную скамейку, покрытую влажной изморозью.

Она провела ледяной ладонью по влажным от слез и мороси волосам, чувствуя, как сердце так болезненно сжимается в груди, что даже пропускает удары. Ее расфокусированный, пустой взгляд вдруг выхватил из осенней серости пару, неспешно шедшую навстречу. Влюбленные крепко, переплетя пальцы, держались за руки, о чем-то очень тихо перешептывались и так искренне смеялись, наслаждаясь друг другом и этим холодным вечером, будто вокруг них цвела весна.

От этой будничной, но такой интимной картины грудь Софии пронзила такая острая, почти физическая боль, что она едва не завыла вслух. Еще вчера, еще каких-то несколько часов назад она была точно такой же. Она так же доверчиво держала за руку своего Антона и мечтала о том, какого цвета занавески они повесят в их общей гостиной. А теперь вся эта реальность просто исчезла, испарилась, бесследно растаяла в ледяном воздухе октября, оставив после себя лишь фантомные боли.

София сидела на скамейке, жадно, открытым ртом глотая воздух, который густо пах влажной землей, прелой листвой и едва уловимым, горьковатым дымом от далекого костра. Ее тонкие пальцы мелко, неконтролируемо дрожали. Она спрятала лицо в ладонях, пытаясь хоть как-то остановить этот бесконечный, изнурительный поток слез. В голове просто не укладывалось, как ее стабильная, кристально понятная и распланированная жизнь превратилась в дымящиеся руины за одно короткое мгновение, пока открывалась дверь.

Антон. Ее любимый Антон, ее персональный защитник от всех бед… Он собственноручно, хладнокровно разбил все, что они так бережно строили. Мысли, словно заведенные механические игрушки, бегали по замкнутому кругу, выбивая одно и то же: «Почему он это сделал? Почему именно со мной? Чем я заслужила этот удар?». И эта черная неизвестность убивала ее сейчас больше всего.

Девушка попыталась встать, но ноги стали ватными, будто налились горячим свинцом и намертво приросли к мокрому асфальту. София тяжело, с надрывом вздохнула и снова опустилась на холодные доски. Глубокая, сокрушительная усталость медленным ядом разливалась по каждой клеточке ее тела. Больше всего в мире ей сейчас хотелось просто исчезнуть, раствориться в сизых сумерках этого парка, стать туманом, бестелесной тенью, лишь бы никто и никогда не видел ее унижения и этого адского горя.

Однако холодная реальность требовала действий: она должна была встать, дойти до метро и ехать домой. В свою маленькую, уютную квартиру на Оболони, где каждая безделушка, каждая стена была немым свидетелем их с Антоном беззаботного счастья, а отныне неизбежно станет свидетелем ее бесконечного, одинокого отчаяния.

Дорога домой растянулась в настоящую вечность. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым, глухим ударом молота. Ветер злобно, словно издеваясь, толкал ее в спину, швыряя вдогонку грязные мокрые листья, будто выгоняя с улицы. Когда София наконец переступила порог родного подъезда, ее окутала знакомая, вязкая тишина, которую нарушал лишь монотонный, отдаленный гул старого лифта, ползущего куда-то на верхние этажи.

Она поднялась на свой этаж, механически, не глядя, повернула ключ в замке и, даже не коснувшись выключателя в коридоре, прошла прямо в спальню. В полной темноте она упала на кровать прямо в одежде, крепко обхватила руками мягкую подушку и попыталась задушить в ней тот дикий, животный хаос, что разрывал ее внутренности. Но слезы уже не спрашивали разрешения — они текли без остановки, оставляя на светлой ткани наволочки большие, темные, соленые пятна.

Прошло не более пятнадцати минут, когда входная дверь в квартиру тихо скрипнула. В комнату абсолютно неслышной походкой вошла Галина. Мать замерла на пороге, вглядываясь в темный силуэт дочери. Она была одета в свой старенький, такой знакомый и уютный домашний халат, а в руках очень осторожно держала большую керамическую чашку чая.

От нее в прохладный воздух комнаты поднимался ароматный, травяной пар. Ее глаза излучали безграничную, безусловную заботу, однако женщина мудро молчала, давая дочери время первой нарушить эту тяжелую тишину. София медленно, с усилием оторвала мокрое лицо от подушки и посмотрела на мать.

— Мам… Антон мне изменил, — эти страшные, невозможные слова вырвались из нее вместе с хриплым, рваным рыданием. — Я же сама пошла к нему… Думала, вдруг он заболел, или что-то ужасное случилось. А там… там была она. Какая-то совсем другая женщина. Прямо в его квартире!