«Не иди под венец, пока не проверишь его авто», — посоветовала мне гадалка во дворе. Находка заставила её замереть…

— Ты что вообще здесь делаешь?! — наконец с надрывом выдохнула София. Ее голос предательски, неконтролируемо задрожал от жгучей, гремучей смеси праведного гнева, отчаяния и глубокого шока, ведь она меньше всего ожидала увидеть своего обидчика за одним столом с собственными родителями.

Антон очень медленно, будто хищник, боящийся спугнуть свою добычу, сделал один короткий, осторожный шаг навстречу.

— Софи, родная моя, я просто хочу поговорить. Наедине, умоляю тебя, выслушай меня, — тихо, бархатным тоном сказал он, и в его темном взгляде действительно, очень мастерски блеснула настоящая, неподдельная тревога и мольба.

Она едва заметно, механически кивнула, хотя каждая здоровая клеточка ее существа яростно, до тошноты протестовала против этого решения, и молча повела его по узкому коридору в свою спальню. Как только деревянная дверь за ними глухо, словно крышка, закрылась, отрезая их от пристального родительского контроля, Антон сразу же стремительно сделал шаг вперед и попытался крепко взять ее за руку. Но София, словно от ожога, брезгливо и резко отступила на шаг назад, прижимаясь спиной к прохладной стене.

— Я знаю, я прекрасно, каждой секундой своей жизни знаю, что бесконечно сильно виноват перед тобой, — начал он свой тщательно отрепетированный монолог. Его голос был тихим, хриплым и мастерски надломленным, будто он только что горько плакал. — Но я абсолютно все понял. Клянусь тебе своей жизнью, я все осознал. Я просто физически, на клеточном уровне не могу существовать без тебя, Софи.

Она резко отвернулась к темному квадрату окна, до боли в челюстях сцепив зубы и изо всех имеющихся сил пытаясь сдержать горячие, соленые слезы, которые снова, как тогда в парке, предательски подступали к глазам. Каждое произнесенное Антоном слово безжалостно, словно плетью, било по ее изболевшемуся сердцу, снова разрывая ту свежую рану, которая только-только начала стягиваться целебным струпом благодаря спокойным разговорам с Ростиславом. Но в то же время, как бы она этого ни ненавидела, эти до боли знакомые интонации пробуждали в ней что-то очень глубокое, старое, давно знакомое и болезненно-родное. Это была токсичная, но такая привычная зона комфорта.

— Я люблю только тебя одну. Никакие другие женщины в этом мире мне не нужны и никогда, слышишь, никогда не были нужны, — горячо, убедительно продолжал он быстро шептать, осторожно, но чрезвычайно настойчиво обнимая ее со спины своими сильными руками.

София мгновенно почувствовала сквозь тонкую шелковую ткань своего нового платья знакомое, обволакивающее тепло его больших ладоней и абсолютно беспомощно, словно парализованная, замерла. Тело предавало ее разум.

— А помнишь, как мы гуляли весенним вечером по набережной? Как мы до самого утра, забыв о сне, планировали наше идеальное свадебное путешествие в Одессу? Софи, все это было настоящим, клянусь тебе всем святым, — пылко, прямо ей в ухо шептал он, едва ощутимо касаясь своими горячими губами ее беззащитной шеи.

Против своей собственной воли, подчиняясь лишь мышечной памяти, она мгновенно вспомнила те счастливые, абсолютно беззаботные вечера. Вспомнила, как они искренне, до слез смеялись над какими-то мелочами, когда вдохновенно мечтали о большой, совместной и светлой жизни. Ее ледяной гнев, который она так старательно и бережно лелеяла все эти ужасные дни, вдруг начал стремительно, неотвратимо таять под натиском его крепких объятий, превращаясь в жалкие лужи.

— Но ты же сам, своими собственными руками все это безжалостно разрушил, — горько, с упреком сказала она, и ее голос жалко, надломленно дрогнул от невероятной, разрывающей боли. — Как ты вообще мог так цинично поступить со мной?

Антон ничего не ответил на этот прямой вопрос, только еще крепче, до хруста в ее тонких ребрах, прижал ее спину к своей широкой груди.

— Давай просто навсегда, будто этого и не было, забудем тот проклятый, глупый день. Умоляю тебя, дай мне один-единственный, последний шанс все исправить и доказать свою любовь, — горячо, срываясь на страстный шепот, произнес он, а затем очень мягко, но чрезвычайно властно развернул ее лицом к себе.

Его губы очень уверенно, по-хозяйски нашли ее губы, и София, так и не успев окончательно овладеть собственными разбушевавшимися эмоциями и включить холодный разум, ответила на этот знакомый, такой родной поцелуй. Все то темное, острое и тяжелое, что она держала в себе в последнее время — жгучая, разъедающая обида, разрывающая боль, горькое разочарование — на какое-то короткое, фатальное и слабое мгновение просто отступило в глубокую тень.

Ее тонкие, дрожащие руки абсолютно непроизвольно, исключительно на уровне старых рефлексов, послушно обвили его шею. А сердце в груди колотилось так сильно и быстро, будто вот-вот хотело пробить ребра и навсегда вырваться наружу из этой ловушки.

— Только… умоляю тебя, только больше никогда, ни с кем не изменяй мне, — сдавленно, сквозь слезы прошептала она, заглядывая глубоко в его темные, непроницаемые глаза, и почувствовала, как обманчивое, успокаивающее тепло предательски, словно наркотик, разливается по всем ее венам.

Они вышли из спальни назад в коридор и вернулись в светлую кухню, крепко, переплетя пальцы, держась за руки, как ни в чем не бывало. Галина, увидев их идиллию, сразу же громко, с огромным облегчением выдохнула и встала со стула. Ее усталое, напряженное лицо вмиг осветила чрезвычайно широкая, искренняя и радостная улыбка.

— Дети мои родные, я так безмерно, невероятно рада, что вы наконец помирились и нашли общий язык, — очень растроганно, вытирая уголком салфетки глаза, промолвила она, порывисто и крепко обнимая их обоих.

Василий Иванович тоже тяжело, с грохотом отодвинув стул, встал из-за дубового стола и чрезвычайно сдержанно, по-деловому кивнул, оценивая результат переговоров.

— Молодцы, что хватило мозгов и ума прийти к согласию. Поймите наконец, этот ваш брак чрезвычайно, стратегически важен не только для ваших каких-то там личных эмоций и чувств, но и для обеих наших семей в целом. Мы наконец сможем официально, на бумагах объединить наши дела, существенно и надежно укрепить совместный бизнес, — веско, рубя воздух рукой, добавил отец.

Его прагматичные, взвешенные слова прозвучали чрезвычайно сухо, безэмоционально, но с четкой, неприкрытой ноткой глубокого мужского удовлетворения от удачной сделки.

София вдруг почувствовала легкое, но очень неприятное, тошнотворное головокружение от этих холодных, расчетливых отцовских слов. Она как-то не до конца, словно сквозь вату, понимала, что именно он сейчас имеет в виду под этим «объединением бизнеса», и почему вообще это звучит как самый главный, решающий аргумент их внезапного примирения. Но внезапная, слепая, адреналиновая радость от возвращения Антона в ее жизнь временно, словно густым туманом, затмила в ее сознании все эти вполне логичные, тревожные сомнения.