«Ваш сын умер», — сухо отчеканили в военкомате… Чуть не сойдя с ума от отчаяния, мать наняла копателей и среди ночи пошла на кладбище!
Мария как раз возилась на летней кухне, старательно вымывая стеклянные банки для консервации огурцов.
— Да нет, Леночка, какой телевизор. Целый день в хозяйственных хлопотах. А что там такое? — беззаботно, по-домашнему ответила она, но где-то глубоко под ребрами сердце вдруг неприятно сжалось от непонятного предчувствия.
— Тетя… Конфликт начался, — тихо, едва выдавливая из себя слова, сказала девушка. — На самой границе. Как раз там, где наш Богдан служит. Говорят, пока не очень масштабно, но уже неспокойно…
Мария физически почувствовала, как твердая земля вдруг поплыла из-под ее ног, будто она провалилась в пустоту.
— Какой… конфликт? Где? — хрипло выдохнула женщина, судорожно хватаясь побелевшими пальцами за спинку деревянного стула, чтобы не упасть.
Елена сквозь слезы пыталась объяснить:
— На востоке, тетя. Именно там, где стоит часть Богдана.
Мария бросила трубку прямо на стол и бросилась в комнату. Дрожащими руками она включила старый телевизор. С экрана на нее мгновенно вылился поток тревожных, напряженных голосов дикторов. Везде мелькали страшные слова о боевых действиях и вооруженных провокациях.
Однако журналисты успокаивали: срочников, мол, к опасным заданиям не привлекают, туда отправляют исключительно профессиональных контрактников. Это сообщение дало ей маленькую каплю надежды, но сердце все равно бешено колотилось в груди, отсчитывая секунды паники. Совсем скоро телефон снова зазвонил. Это был Богдан.
— Мам, я в полном порядке, — его голос звучал на удивление бодро и весело, без тени страха. — Ты только не верь всему тому ужасу, что по телеку сейчас рассказывают. Мы находимся на плановых учениях, у нас все абсолютно спокойно. Не накручивай себя!
Мария глубоко, судорожно выдохнула, прикрыв глаза. Слова сына были как глоток свежего воздуха, но холодная, липкая тревога, уже успевшая поселиться в ее душе, никак не хотела отпускать материнское сердце.
Короткий разговор с Богданом принес лишь временное, очень хрупкое облегчение. Мария пыталась убедить себя, что все в порядке, но липкая, холодная тревога, словно хищная тень, неотступно караулила в самом темном углу ее души. «Какие могут быть плановые учения на самой границе, где каждый день звучат выстрелы?» — без умолку думала она, нервно перебирая побелевшими пальцами края вышитой льняной салфетки.
Сын искренне уверял ее, что молодых срочников к реальному столкновению никто не пускает, однако изболевшееся материнское сердце отказывалось верить сухим словам. Ему нужен был живой голос, теплое прикосновение его сильных рук, а не эхо в телефонной трубке. Потянулась долгая, изнурительная неделя, а Богдан больше не звонил.
Новости по телевизору напоминали качели: то до смерти пугали сообщениями о новых массированных обострениях, то вдруг успокаивали сухими официальными заявлениями дикторов о том, что «ситуация находится под полным контролем». Мария ходила по дому сама не своя, механически выполняя домашнюю работу.
Соседки, собираясь вечерами на лавке у местного магазина, сочувственно, но с ноткой излишнего любопытства спрашивали: «Как там твой Богданчик поживает?». Она лишь устало отмахивалась, бросая короткое «Служит», и поспешно уходила прочь, пряча глаза, полные незваных слез.
