Метель не оставила им шансов, но бывший спецназовец протянул руку: «Пойдем со мной…» — слова, изменившие их жизни

Он показывал им, как правильно прятаться за его спиной или за спиной матери, если к хутору приблизится чужая машина. Старшая девочка со своими прямыми черными волосами и защитной позой сначала наблюдала за ним очень осторожно. Но вскоре она начала копировать его уроки для младших сестер, полная решимости сыграть свою роль в защите семьи.

Так прошло семь дней. Тихих, медленных, но далеко не пустых. А потом послышался громкий гул моторов. Дети услышали его первыми — низкое механическое рычание вдали, разрезавшее зимний воздух с незнакомой, пугающей резкостью. Уши Грома мгновенно насторожились. Максим оторвался от ремонта расшатанной ставни, и его мышцы инстинктивно напряглись.

Во двор въехал полированный черный внедорожник, разбрызгивая мокрый снег из-под колес. Следом за ним остановился служебный автомобиль полиции. Эта сцена мгновенно показалась неправильной, слишком искусственной для суровой дороги, ведшей к его изолированному горному хутору.

Дверь черного джипа открылась, и оттуда вышел Вадим. Он был высоким, широкоплечим, с лицом, которое когда-то могло бы показаться красивым, но уже давно было искажено злостью и обидами.

Его темные волосы были небрежно собраны на затылке, а несколько прядей спадали на лоб, изрезанный морщинами от лет пьянства и гнева. Челюсть заросла неопрятной щетиной, а резкие, суженные, недоверчивые глаза сканировали двор с такой наглой самоуверенностью, что пульс Максима участился.

Из полицейской машины вышел майор Степан Ковальчук — мужчина лет под шестьдесят, коренастый, с обветренным лицом и поредевшими седыми волосами. Форма сидела на нем немного тесно, но он держался со спокойной, непоколебимой уверенностью. Это был человек, видевший слишком много зимних аварий и выезжавший на слишком много бытовых вызовов, чтобы его можно было легко выбить из колеи.

Губы Вадима растянулись в презрительной улыбке, как только он заметил Соломию через окно.

— Ну надо же, — крикнул он громко и откровенно насмешливо. — Только посмотрите на это! Моя жена играет в семью с солдафоном.

Соломия медленно вышла на крыльцо, крепко держа младенца на руках. Дочери сбились в стайку за ее спиной, словно испуганные птенцы. Синяки на ее запястьях — бледные зеленоватые тени — уже начали сходить, но все еще были хорошо заметны.

Максим молча встал между ней и Вадимом. Гром замер рядом с хозяином: шерсть на загривке слегка вздыбилась, но поза оставалась полностью контролируемой. Собака ждала команду.

— Думала, сможешь убежать от меня? — фыркнул Вадим. — Думала, сможешь забрать моих детей?

Его голос был хриплым от возмущения, но под ним скрывалось что-то гораздо более холодное — извращенное чувство абсолютной собственности. Майор Ковальчук предостерегающе поднял руку.

— Давайте решать все цивилизованно, граждане.

Он подошел ближе к срубу и спокойно осмотрел сцену: Максима, стоявшего неподвижно, словно каменная скала; Соломию, дрожавшую, но не отводившую взгляда; детей, жавшихся за ней; и Грома, готового к прыжку. Глаза Ковальчука смягчились, когда он увидел младшую девочку, судорожно вцепившуюся в материнскую ногу.

Внутри дома майор задал несколько профессиональных вопросов. Не громких, не навязчивых, а крайне осторожных и взвешенных. И комната ответила за Соломию задолго до того, как она сама заговорила.

То, как дети шарахались от самого звука голоса Вадима на улице; остатки страшных синяков на запястьях женщины; животный страх, промелькнувший на лицах девочек при упоминании о возвращении домой. Когда Соломия наконец описала свой побег — тихо, ровно, без всяких преувеличений, — Ковальчук слушал, не перебивая.

Его изборожденное глубокими морщинами лицо напряглось от понимания. Это было понимание, добытое годами наблюдений за женщинами, которые приходили в участок с точно таким же отчаянием в глазах. Ковальчук тяжело вздохнул, вышел на улицу и повернулся к Вадиму.

— Я открываю уголовное производство по факту домашнего насилия, — жестко и безапелляционно сказал майор. — Завтра утром вы явитесь в районный суд.

Ноздри Вадима раздулись от неконтролируемой ярости.

— Вы не имеете никакого права забирать у меня семью!

— С вами им опасно, — просто и твердо ответил Ковальчук.

Максим почувствовал, как часть напряжения наконец покинула его плечи. Это была не победа, а скорее огромное облегчение от того, что кто-то еще наконец стал свидетелем того, что Соломия терпела годами. Вадим яростно глянул на Максима.

— Это еще не конец. — Он угрожающе ткнул пальцем в сторону детей. — Вы все завтра поедете со мной домой!

— Нет, — тихо, но очень твердо сказала Соломия. — Не поедем.