Метель не оставила им шансов, но бывший спецназовец протянул руку: «Пойдем со мной…» — слова, изменившие их жизни

Правда повисла между ними, хрупкая, но объединяющая. Соломия крепче закутала младенца в одеяло и посмотрела на старших девочек, мирно спавших у стены.

— Впервые за много лет, — произнесла она с огромным облегчением, — они спят и не вздрагивают от каждого резкого звука.

Максим медленно кивнул.

— Вы здесь в безопасности, — сказал он. Это было твердое обещание человека, который никогда не бросал слов на ветер.

Буря на улице ревела еще сильнее. Но внутри, в этой старой хижине на карпатском хуторе, пускало корни что-то совсем другое. Возможно, поломанные жизни действительно имеют больше шансов на исцеление, когда перестают пытаться выжить в одиночку.

На следующий день ближе к обеду буря наконец начала стихать. Ветер оставил после себя истерзанное синее небо и тонкую корку льда на всем, чего касалось его ледяное дыхание. Сруб, хоть и побитый непогодой и местами потемневший от времени, непоколебимо стоял среди зимней тишины.

Максим с самого рассвета работал на улице, чиня старую конюшню — приземистое здание с покосившимися досками и ржавыми петлями. Его руки в плотных перчатках сжимали молоток с механической, выверенной точностью. Ритм тяжелого физического труда становился для него своеобразным якорем, позволяя разуму отдохнуть так, как сон уже давно не мог.

Гром преданно держался рядом, медленно наматывая круги вокруг конюшни. Зонарный окрас овчарки красиво поблескивал под бледным карпатским солнцем. Время от времени собака бросала бдительный взгляд на дом — с той интуицией существа, которое чувствует человеческие штормы так же остро, как и природные.

Тем временем внутри Соломия тихо возилась в небольших комнатах, наводя порядок в тех немногих вещах, что там были. Ее длинные черные волосы были свободно заплетены в косу, которая мягко покачивалась вдоль спины, когда она наклонялась, чтобы собрать разбросанные дрова или вытряхнуть запыленные полотенца.

Дочери помогали ей тихими, несмелыми движениями: складывали одеяла, аккуратно расставляли жестяные кружки. Каждое их движение было осторожным, будто они боялись, что дом может разлететься вдребезги, если они будут вести себя слишком громко.

Когда Соломия опустилась на колени у старой дубовой кровати, ища дополнительные теплые вещи, ее пальцы наткнулись на что-то твердое. Это был деревянный сундук — небольшой, квадратный, с краями, отполированными годами использования. Она вытащила его на свет, и дети мгновенно замолкли, почувствовав смену настроения матери.

Соломия медленно подняла крышку. Воздух вышел из ее легких одним резким, прерывистым выдохом.

Внутри лежал аккуратно сложенный карпатский лижнык. Глубокая синяя шерсть была прошита серебристыми и белыми нитями, которые складывались в уникальный узор — развесистый горный крест, напоминавший ветви ели во время грозы. В горах ни одна семья не ткала лижныки одинаково, и это изделие несло на себе безошибочную, уникальную подпись ее собственного рода.

Края одеяла немного обтрепались, шерсть стала мягче от времени, но Соломия четко видела руки своего отца в каждом узелке, в каждой переплетенной линии. Ее пальцы сильно задрожали, когда она коснулась ткани.

Казалось, будто из этих шерстяных складок вдруг вынырнул знакомый запах соснового дыма, растертого чабреца и прошлых счастливых лет. Перед глазами промелькнули вспышки воспоминаний: вот отец поднимает ее на плечи, вот он кутает ее именно в этот лижнык во время лютых карпатских зим, тихо напевая старые гуцульские мотивы, которые растворялись в морозном воздухе, словно ладан.

В ее глазах поднималась настоящая эмоциональная буря. Когда Максим переступил порог, отряхивая снег с куртки, он мгновенно почувствовал изменение в ее напряженной позе еще до того, как увидел сам лижнык. Голос Соломии прозвучал едва слышным шепотом, хрупким и надломленным изнутри:

— Откуда… откуда это у тебя?

Максим замер на месте. У него перехватило дыхание. Ему не нужно было смотреть на одеяло, чтобы понять, о чем она спрашивает.

Он знал доподлинно, какой именно лижнык она держит в руках. Он прятал его все эти годы не из неуважения, а потому, что просто не мог найти в себе сил смотреть на него. Он медленно стянул перчатки. Казалось, что обнажив руки, он сделал горькую правду еще более тяжелой для сокрытия.

— Пятнадцать лет назад, — начал он, и его голос был ровным, но абсолютно пустым. — Мой внедорожник вылетел с горной дороги. Метель ударила внезапно, и машина повисла над пропастью. Я не мог пошевелить ногами.

Соломия не моргала. Ее широко раскрытые глаза были прикованы к его лицу.

— Появился человек, — продолжал Максим. — Из ниоткуда. Местный, горец. Крепкого телосложения, с длинными темными волосами. У него были очень добрые глаза… несмотря на тот страшный холод.