Я подарил родителям дом у моря на золотую свадьбу, но сестра решила его присвоить

Юля в отчаянии, понимая, что теряет контроль, повернулась к нашей матери, ища поддержки.

— Мама, скажи ему! Запрети ему! Скажи ему, что так с родной семьей не поступают!

Однако моя мама в этот раз не смотрела на Юлю. Она смотрела прямо на меня своими уставшими, но вдруг прояснившимися глазами. Ее голос еще немного дрожал, но слова звучали на удивление четко и твердо.

— Михаил, — сказала она, будто сбрасывая с себя многолетний груз, — делай то, что должен. Я разрешаю.

Кровь мгновенно отлила от лица Вадима, оставив его бледным. В последнем, абсолютно отчаянном порыве он снова указал на моего отца, используя тот самый агрессивный, унизительный жест, с которого и началась вся эта гадкая конфронтация.

— Старик, на выход! Твой сынок доигрался!

Я молниеносно двинулся с места, физически встав между разъяренным Вадимом и моим беззащитным отцом. Мои руки были абсолютно твердыми; я каждый день держал в них человеческие мозги, пульсирующие хрупкой жизнью, поэтому меня не мог испугать какой-то неудачник.

— Еще хотя бы один раз ткнешь своим пальцем в моего отца, — очень тихо, но опасно сказал я, — и единственная дверь, через которую ты выйдешь отсюда, будет та, которую именно сейчас заменит мастер Саша. Вместе с дверной коробкой.

В дверь громко подзвонили.

Повисла идеальная, звонкая тишина. Даже звуки из детских мультиков каким-то образом исчезли, оставив только шум ветра за окном.

Юля попыталась использовать свой последний, проверенный годами аргумент. Ее голос срывался от мастерски сыгранной, театральной роли великой жертвы.

— Ты такой бездушный и жестокий, Михаил. Ты прямо сейчас бросаешь собственную семью на произвол судьбы ради каких-то стен!

Я выдохнул — долго, глубоко и страшно устало. Это была усталость целого десятилетия.

— Я закончил спонсировать ваш безответственный образ жизни, Юля. Мой банкомат официально закрыт. Это не предательство семьи. Это то, что называется личными границами.

Вадим тихо пробормотал, пятясь к выходу:

— Это мы еще посмотрим, кто кого. Я тебе этого не прощу.

Он порывисто бросился к журнальному столику. Возможно, он хотел схватить договор или порвать бумаги, наивно надеясь, что уничтожение обычных копий могло бы аннулировать мое железное право собственности. Я просто спокойно, опережая его движение, собрал все документы, аккуратно спрятал их в свою сумку и повернулся к отцу, игнорируя Вадима.

— Папа, — мягко спросил я, — ты бы хотел и дальше остаться в своей собственной гостиной?

Он тяжело сглотнул, его глаза увлажнились, но в них появилась надежда.

— Да. Очень хотел бы.

— Отлично. Тогда все, кто не имеет законных, документальных оснований здесь проживать, пожалуйста, немедленно идите собирать свои вещи. Время пошло.