Патрульные унизили военного на вокзале — не подозревая, что его боевой генерал стоит прямо за ними

Лиля смотрела на него большими глазами. Ей было всего шесть лет, и она отчаянно пыталась решить, может ли она ему верить после всего услышанного.

— Хорошо, пап.

Но ее голос не звучал убедительно.

На тридцатый день защита перешла в наступление.

Адвокат Лысенко выпустил официальное заявление для прессы. Его процитировали все ведущие телеканалы в вечерних выпусках.

«Сержант Леонид Лысенко действовал в строгом соответствии со стандартными операционными процедурами МВД и стал жертвой несправедливой травли из-за манипулятивных видеороликов и скоординированной грязной кампании. Он с нетерпением ждет возможности полностью очистить свое честное имя и вернуться к работе, которую он искренне любит: защищать покой киевлян и гостей столицы».

Как удобно. Лысенко получил трибуну, чтобы публично себя защитить. Андрей такой трибуны не имел. Вместо этого его репутацию публично смешивали с грязью.

Его психическое здоровье обсуждали на ток-шоу эксперты, которые ни разу в жизни его не видели. Его называли неуравновешенным и проблемным те люди, чей самый страшный жизненный опыт — это пробка на мосту Патона.

Тридцать второй день стал точкой слома.

В квартире Гриценко стояла гнетущая тишина. Это была та особенная тишина, которая затаивает дыхание перед взрывом. Телевизор был выключен из розетки и оставался таким уже несколько дней. Андрей больше не мог смотреть новости.

На каждом канале имели собственное мнение о нем. Психологи разбирали его язык тела по секундам. Политологи спорили о статусе ветеранов. Но никто из них не захотел выслушать его версию событий. Для них он был лишь кликбейтным заголовком.

Лиля уже спала в своей комнате. Елена была на кухне. Она ничего не готовила, а просто стояла у темного окна, глядя в пустоту ночного двора.

Андрей сидел за кухонным столом. Перед ним лежал единственный лист бумаги, распечатанный час назад.

«Я, старший сержант Гриценко Андрей Николаевич, этим документом официально отзываю свою жалобу на действия сержанта Лысенко Л.А. и прошу прекратить любые расследования в отношении сотрудников Управления патрульной полиции».

Буквы расплывались перед глазами. Все, что ему нужно было сделать — это поставить одну подпись. Лысенко сохранит свой жетон. Мороз сохранит свое кресло. Маховик коррумпированной системы продолжит крутиться дальше, перемалывая судьбы других.

Но Елена сможет вернуться на работу. Лилю перестанут травить одноклассники. Прекратятся звонки от неизвестных номеров среди ночи. Исчезнут эти подозрительные взгляды соседей в лифте. Их жизнь вернется к чему-то похожему на нормальность.

Стоит ли человеческое достоинство больше, чем покой собственной семьи? Стоят ли принципы того, чтобы разрушать детство дочери?

Елена села за стол напротив него. Ее глаза были красными и опухшими от постоянных слез.

— Стоит ли оно того, Андрей?

Он опустил взгляд на распечатанный лист.

— Я уже ничего не знаю.

— Я верю тебе, любимый. Я верила тебе с первой секунды и верю каждому твоему слову. Но… — ее голос сорвался на хрип. — Они уничтожают нашего ребенка.

— Я знаю.

— Мы могли бы просто остановиться. Отпустить это. Начать все сначала. Возможно, переехать куда-то, где никто не знает нашей фамилии.

— И чему мы этим научим Лилю? Что некоторые люди стоят выше закона? Что власть и наглость всегда побеждают правду? Научим ее, что ее отец…

— Что ее отец жив и рядом с ней! — перебила она. — Что он выбрал свою семью. Этого достаточно. Этого более чем достаточно, Андрей!

Он не нашел, что ответить.

Того же утра Лиля сидела за этим самым столом, разбросав цветные карандаши, так и не закончив рисунок.

— Пап, а почему те плохие дяди так сильно тебя ненавидят?

Андрей замер с чашкой в руках.

— Они меня не ненавидят, солнышко. Они просто совершили большую ошибку.

— Но по телевизору сказали, что ты больной. Что у тебя в голове что-то не так… Пап, ты правда больной?

— Нет, маленькая моя.

— Тогда зачем они это говорят на всю страну?

У него не было ответа. По крайней мере такого, который бы поняла шестилетняя девочка. Такого, который бы до конца понимал он сам.

Наступила полночь, густая и непроглядная.

Елена ушла спать. Андрей — нет. Он сидел в темной гостиной, освещенной только экраном смартфона, мазохистски листая комментарии под очередной статьей.

«Очередной контуженный ветеран, у которого сорвало крышу. Грустно, но ожидаемо».

«Надо было сидеть в своем окопе, если не умеешь вести себя в мирном городе».

«Такие, как он, всегда достают карту «я воевал», чтобы оправдать свою неадекватность».

Он нажал кнопку блокировки экрана, отложил телефон и закрыл глаза. Заявление об отзыве жалобы лежало на столе, ожидая его. Он встал, подошел к столу и взял шариковую ручку. Его рука вывела имя.

«Андрей»

Он остановился. Ручка зависла над бумагой, не касаясь места, где должна была быть фамилия «Гриценко». Еще одно слово — и все закончится.

Они победят. Но его семья выживет. Стоит ли его собственная гордость того, чтобы пожертвовать психологическим здоровьем тех, кого он любит больше всего?

Вдруг раздался стук в входную дверь. Тихий, но очень уверенный и настойчивый. На часах было 23:52.

Андрей тихо подошел к двери и заглянул в глазок. Седые волосы. Идеально ровная осанка. Знакомый темно-синий пиджак. Генерал Тарасенко.

Военный провернул замок и открыл дверь.

— Разрешите войти, старший сержант? — тихо спросил генерал. — Нам нужно серьезно поговорить.

Заявление лежало на столе в гостиной, наполовину подписанное. Тарасенко сразу его заметил, как только переступил порог. Но он пока не сказал об этом ни слова. Следующие несколько минут должны были навсегда изменить их жизни.