Они окружили её дом в Сочельник, не зная о её прошлом. Ошибка, которая навсегда изменила жизнь браконьеров

Мария издала тихий, невеселый звук.

— Люди говорять. Потім перестають говорити. Шини ріжуть. Собаки зникають. Свідки забирають заяви. Справи розвалюються.

Пальцы Елены сжались вокруг собственной чашки. Не потому, что она злилась на Марию, а потому, что каждая часть этого казалась знакомой. Системы, дающие сбой. Страх, побеждающий всё.

Мария наклонилась вперед.

— За цим стоїть людина, — сказала вона пошепки. — Він ніколи не бруднить руки. Він залишається чистим і дозволяє іншим робити роботу. Ти не побачиш його з гвинтівкою. Ти побачиш його з грошима.

Глаза Елены не отрывались от лица Марии.

— Як його звати?

Мария колебалась, потом сказала это всё равно, словно произнесенное вслух имя приглашало беду.

— Кислий. Вадим Кислий.

Имя легло между ними, тяжелое и отвратительное. Елена не знала этого человека лично, но знала типаж. Всегда на шаг позади. Всегда защищен дистанцией и связями.

Взгляд Марии обострился.

— І я запитаю тебе дещо, Олено, бо я бачила, як це закінчується, коли в справу втручається гордість.

Елена ждала.

— Ти захищаєш землю, — запитала Марія, — чи ти починаєш щось гірше?

Вопрос попал глубже, чем Елена ожидала. Это не было осуждением. Это было предупреждение. Мария не боялась Елены. Она боялась того, кем Елена может стать, если гора затянет её обратно в войну, от которой она пыталась убежать.

Елена открыла рот, потом закрыла его. Потому что правда заключалась в том, что она еще не знала. Она хотела мира. Она хотела тишины. Но она также знала, что делают хищники, когда чувствуют колебание.

Она покинула колыбу со словами Марии, всё еще звучавшими в ушах, и поехала обратно на гору, когда дневной свет начал редеть. Снег падал гуще, глотая следы шин позади неё, стирая дорогу, словно её никогда не существовало.

Когда она подъехала к воротам, она увидела это сразу. Туша оленя висела на заборе у въезда, слегка покачиваясь на ветру.

Убит. Оставлен открыто как трофей и оскорбление, сообщение, призванное вывернуть ей желудок и заставить чувствовать себя маленькой. Елена смотрела на это долгое время, не двигаясь.

Холод пробирался сквозь перчатки. Ветер толкал её куртку. Её дыхание выходило медленными облаками. Это было намеренно. Лично.

Не просто браконьерство, а унижение. Она сняла тушу и похоронила её далеко от ворот, забросав снегом и землей, пока не осталось ничего видимого.

Она работала с тем же молчанием, которое носила сквозь плохие ночи на фронте, когда эмоции были роскошью, которую ты не мог себе позволить.

Вернувшись в дом, она заперла дверь и замерла посреди комнаты, слушая, как ветер бросает снег в окна. Деревянная звезда в стекле поймала последний намек на дневной свет, и на мгновение показалось, что она светится. Елена посмотрела на неё, потом отвела взгляд.

Она подошла к металлическому сейфу, который не открывала с момента переезда. Замок щелкнул мягко. Внутри были инструменты жизни, которую она пыталась отложить. Не трофеи. Не сувениры.

Оборудование — ухоженное, чистое, готовое. Её рука задержалась там на мгновение, не дрожа, но тяжело. Она поняла кое-что сейчас. Те мужчины пришли не за едой.

Они пришли за ощущением власти. Они пришли, чтобы доказать, что женщина в одиночку не имеет права проводить линию и рассчитывать на уважение.

В ту ночь капитан Елена Коваль перестала притворяться, что она лишь гражданская.

Дом не изменился в одно мгновение. Он менялся тихо, так, как меняется место, когда цель заменяет комфорт. Мебель сдвинулась к краям комнат. Пространство на полу освободилось.

Топографические карты развернулись и ждали на углах, их края слегка скручивались от сухого жара печи. Елена стояла над ними на коленях часами, изучая линии высот вместо пейзажей.

Она водила пальцем по долинам Черногоры, помечала хребты, измеряла расстояния так, как другие люди измеряют время. Горы перестали быть ландшафтом и стали геометрией.

Дальше пошли сектора обзора. Она выходила на улицу на ветер, останавливалась, слушала, затем делала шаг снова. Она записывала, где звук несется эхом, а где исчезает. Где снег наметает глубокие сугробы, а где он остается тонким и твердым настом.