Они окружили её дом в Сочельник, не зная о её прошлом. Ошибка, которая навсегда изменила жизнь браконьеров

Когда она заходила в хозяйственный магазин или на рынок за продуктами, она двигалась как человек, привыкший, что его оценивают. Не параноидально. Просто с гиперосознанием каждого выхода и каждой линии огня.

Она коротко кивала, платила хрустящими купюрами, когда терминал «зависал», и уходила до того, как кто-то успевал затянуть её в пустой разговор о погоде или политике.

На горе она построила жизнь, которая показалась бы странной любому, кто никогда не жил по приказу. Дом был простым, но каждый выбор внутри был просчитан.

Инструменты на верстаке лежали в ряд не для красоты, а для скорости, потому что рука никогда не должна искать оружие или гаечный ключ в темноте.

Она сама укрепила дом: перекрыла крышу еще до того, как зимние ветры могли её испытать, уплотнила окна от сквозняков. Установила твердотопливный котел так, будто это было требование боевого устава.

Она носила дрова спокойными, размеренными ходками, никогда не спеша, никогда не жалуясь и никогда не приглашая никого сочувствовать её труду.

Она наблюдала за ветром так, как другие люди смотрят на закаты. Не ради красоты, а ради информации. Она выучила, как он падает в долину утром, как поднимается у гранитного хребта и как меняет направление в сумерках без предупреждения, закручиваясь назад.

Периметр появился следующим: забор, высокий и новый, с колючей проволокой, делавшей границу четкой даже под глубоким снегом.

Фотоловушки, датчики движения, углы подхода, нарисованные в её голове, и сектора обстрела, которые она никому не объясняла. Для жителей городка это выглядело чрезмерным, как страх, облеченный в форму строительства.

Для Елены это был минимум. Это не было одержимостью. Это был контроль после лет хаосу, тот вид подготовки, который позволял человеку дышать, не ожидая стука, который не должен прозвучать.

Были ночи, когда она сидела на жестком стуле лицом к окну, не драматично, а в простой позе человека, который не полностью доверяет сну.

Она смотрела, как темнота оседает на ели, слушала, как стонут деревья на ветру, и позволяла тишине напоминать ей, что ничего не происходит. Иногда в эти долгие моменты она поглядывала на маленькую деревянную звезду, висевшую на окне.

Вырезанная вручную, несовершенная и простая, она висела там, потому что Елена хотела иметь в своей жизни что-то, что не происходило из тренировок или травм.

Единственной местной, кто не относился к ней как к слуху, была Мария Васильевна. Тетя Мария была пожилой, крепкой той особой крепостью горных женщин, с руками, побитыми десятилетиями тяжелой работы, и глазами, которые могли прочитать душу человека без разрешения.

У Марии были свои дела, заставлявшие её курсировать между городком и отдаленными хуторами у границы Национального парка. Она знала, чьи машины здесь местные, какие — новые, а какие никогда не останавливаются у магазина, но всё равно оказываются на лесных дорогах.

Она встретила Елену так, как встречают человека, которого решают считать достойным знакомства. Никакой лести, никаких назойливых вопросов, никакого фальшивого тепла.

Просто котелок с горячим баношем, оставленный на крыльце одним вечером с запиской: «Тебе это понадобится, когда погода испортится».

Елена не пригласила её внутрь в тот первый раз. Она не знала, как преодолеть эту пропасть. Но она стояла на крыльце в кусачем холоде, держа теплую еду так, будто это было что-то хрупкое, и на мгновение её лицо смягчилось, став почти человечным.

Мария никогда не спрашивала про забор или камеры. Она спрашивала, хорошо ли тянет дымоход и выдержит ли крыша снеговую нагрузку. Она спрашивала, какой кофе пьет Елена.

Когда та отвечала, Мария кивала, словно только что получила важные разведданные для будущего использования.

Это был дар Марии — эта сдержанность. Она чувствовала тяжесть на плечах Елены и не тыкала в неё пальцем. Она относилась к Елене как к человеку, а не как к загадке, которую нужно разгадать. Именно это делало её отличной от всех остальных в городе.

Прошлое всё еще преследовало Елену, даже когда она не говорила о нем вслух. Оно приходило короткими вспышками, звуком ветра, напоминавшим свист мины, определенным оттенком темноты, который слишком напоминал другую зиму где-то под Донецком.

Семь лет назад, в такой же холодный сезон, она лежала в «лежке» со своим наблюдателем, старшим сержантом Лукой Гаврилюком.

Он был молодым, острым на ум и надежным. Тем типом оператора, который мог читать ветер как открытую книгу и всё равно заставить тебя смеяться в худшие ночи.

Лука был рядом, когда всё пошло наперекосяк: операция, построенная на плохих разведданных, терриконы, глотавшие звук, цель, которой не было там, где обещали.