Учительница выбросила рисунок девочки: «Твой отец — не герой»! Она побледнела, когда увидела, кто стоит на пороге вместе с овчаркой

На следующий день в школе Софийка сидела на уроках с новым чувством настороженности. Она заметила, что Людмила Петровна теперь избегает смотреть на неё прямо. Сомнение никуда не исчезло. Оно затвердело.

Софийка не знала, что где-то совсем рядом, на въезде в Киев, мужчина в форме паковал снаряжение с методичной аккуратностью.

Она не знала, что Рекс, худой и бдительный, сидел возле Андрея, следя за каждым его движением янтарными глазами.

Она не знала, что тихие вещи, если их обидеть, иногда вызывают очень громкие последствия. Всё, что она знала — это то, что что-то изменилось. И она туманно чувствовала, что эта история больше не принадлежит только ей.

Андрей Морозов прибыл в школу сразу после первого звонка. Солнце еще только поднималось над многоэтажками, и тени от флагштоков тянулись длинными полосами по школьному двору.

Он шел размеренным шагом, его тяжелые ботинки выбивали четкий ритм по асфальту, а спина оставалась прямой, несмотря на усталость, грузом лежавшую на плечах.

Андрею было тридцать восемь. У него были широкие плечи, но не из-за спортзала, а из-за лет ношения снаряжения. Его лицо было резким, скулы четко очерчены, а короткая борода обрамляла рот, который привык больше молчать, чем говорить.

Тонкие морщинки вокруг глаз были глубже, чем следовало бы в его возрасте — следствие постоянного напряжения и сканирования опасных зон.

Служба не сделала его жестоким, но она выковала в нем терпение, научив самому главному: когда стоит говорить, а когда лучше промолчать.

Слева от него, у ноги, шел Рекс.

Бельгийская овчарка малинуа, четыре года, сплошные мышцы и внимание. Его шерсть переливалась темным золотом на солнце. Уши стояли торчком, ловя каждый звук, а янтарные глаза спокойно сканировали пространство.

Тонкий шрам над правым ухом был почти незаметен на темной шерсти. Рекс двигался экономно, каждый шаг был взвешенным, хвост опущен. Он излучал не агрессию, а абсолютную дисциплину.

Он был обучен работать в хаосе, среди криков и шума техники, но сейчас его определяло умение оставаться спокойным, когда всё вокруг замирало.

Андрей не оглядывался, заходя в здание. Он не требовал к себе внимания на вахте, не козырял удостоверением. Он просто подошел к охраннику, спокойно записался в журнал посетителей, показал документы и четко объяснил цель визита.

Его голос был тихим и уважительным. Годы службы в жесткой иерархии научили его, что авторитет не нуждается в громкости.

Коридор третьего этажа гудел привычной школьной жизнью: кто-то бежал в туалет, кто-то доедал бутерброд, учителя пытались загнать детей в классы.

Но когда Андрей проходил мимо, этот гул стихал. Разговоры обрывались. Дети замирали, широко раскрыв глаза при виде формы и большого пса. Рекс игнорировал их всех, глядя только вперед, идеально подстраиваясь под шаг хозяина.

В кабинете 3-Б Людмила Петровна как раз объясняла новую тему по математике, когда в дверь постучали.

Стук не был громким, но достаточно твердым, чтобы его нельзя было игнорировать. Учительница обернулась, раздражение мелькнуло на её лице, прежде чем она успела скрыть его за дежурной улыбкой. Она открыла дверь и замерла.

Андрей стоял на пороге, заполняя собой дверной проем, даже не пытаясь этого делать. Он снял кепку, зажав её под мышкой. Рекс мгновенно сел у его левой ноги — плавно и точно, глядя прямо перед собой, неподвижный, как статуя.

Контраст был поразительным: дисциплинированная тишина собаки и сдержанное присутствие мужчины в форме. Оба излучали спокойную силу, которая не имела ничего общего с запугиванием, но всё — с контролем.

— Слушаю вас? — спросила Людмила Петровна. Её голос был ровным, но в нем появилась нотка настороженности.

— Меня зовут Андрей Морозов, — сказал он. Голос был низким, но четким, его было слышно в каждом уголке класса. — Я отец Софии.