Овчарка остановила машину на зимней дороге. Она не знала, что водитель с «железной рукой» пойдет ради нее до конца

Рот Марины искривился в чем-то мрачном.

— Болевые точки. Рычаг. Люди думают, что жестокость — это всегда громко, господин Максим. Чаще всего она бюрократическая и тихая. Это забирать то, что дает человеку ощущение безопасности, пока он не сломается. Они знают, что мать не отдаст землю за деньги. Но за жизнь собак? Вполне возможно.

Максим был в гостиной через две ночи, когда тишину разбил звук.

Это был резкий, перкуссионный треск, за которым мгновенно последовал звон стекла, посыпавшегося на пол.

Он был на ногах еще до того, как эхо затихло, сердце ударило в грудь, переключаясь в боевой режим. Варта сорвалась с места. Она не побежала к разбитому окну; она рванула в глубину дома, к черному входу на кухне.

Максим последовал за ней, его берцы ступали по полу длинными, контролируемыми шагами. Он не кричал. Он не паниковал. Он действовал.

Снаружи ночь пахла морозом и хвоей. Варта не лаяла. Она выскочила в темноту двора, ее путь был решительным, разрезая тени, как черная стрела. Но она не побежала в лес. Она пробежала по периметру забора и остановилась на углу, отрезая путь возможного отхода, но не оставляя дом без защиты.

Максим добрался до края крыльца как раз вовремя, чтобы увидеть тень, удалявшуюся между деревьями — фигуру в темной одежде, двигавшуюся быстро. Слабый хруст торопливых шагов выдавал направление, а не лицо.

Он не преследовал. Он запомнил угол отхода, дистанцию, время. Он не мог оставить щенков и дом без охраны.

Когда он вернулся в гостиную, Варта уже стояла у разбитого окна. Ее осанка была спокойной, глаза бдительными, сканировали отверстие в стекле. На ковре, среди брызг стеклянных осколков, лежал камень — обычный речной булыжник, тяжелый и холодный. К нему скотчем был примотан лист бумаги.

Щенки тихо скулили в своей коробке, напуганные шумом, но невредимые. Максим склонился, чтобы проверить их, его руки — и живая, и металлическая — были нежными, несмотря на адреналин, кипевший в венах. Затем он поднялся и развернул бумажку.

Там не было слов. Только нарисованный черным маркером крест.

Один камень. Одно сообщение. Мы можем достать тебя.

На следующий день поселок гудел. В таком месте, как Старые Сосны, разбитое окно было новостью первой полосы. Кто-то предлагал помощь — сосед принес лист фанеры, чтобы забить окно, кто-то передал домашнюю консервацию. Другие наблюдали издалека, их любопытство теперь граничило с искренней осторожностью.

Денис не вернулся, но его присутствие висело в воздухе в виде вопросов и шепота.

Максим снова встретился с Мариной, на этот раз в ее маленьком офисе за почтовым отделением. Он принес фотографии камня, окна и камеры, которую нашел раньше. Она кивнула, ее лицо застыло в жесткой линии. Она уже составляла историю, которую невозможно было бы игнорировать.

— Это не будет быстро, — предупредила она его, откидываясь на скрипучем стуле. — Юридические угрозы требуют времени. Огласка требует времени. Но это будет публично. И как только это станет публичным, они больше не смогут прятаться в темноте.

— В этом и суть, — сказал Максим.

— Они пойдут на тебя жестче, — добавила Марина, ее глаза были серьезными. — Ты это знаешь. «Гринвуд» нанимает не только юристов, но и «спортсменов».

Максим посмотрел на карту поселка, пришпиленную к стене, на красный круг вокруг участка Надежды Ивановны. Он подсознательно сжал и разжал пальцы протеза.

— Я рассчитываю на это.

В ту ночь, когда дом погрузился в тревожную тишину, Варта легла у щенков. Ее тело было расслабленным, но глаза оставались открытыми, ловя отблеск уличного фонаря. Максим сидел рядом, убирая последние осколки стекла.

Груз ответственности был велик, но знаком. Он сидел на его плечах, как рейдовый рюкзак, который он носил километрами.

Он не приехал в Старые Сосны воевать. Он приехал исчезнуть. Но некоторые войны, как он знал, находят тебя независимо от твоих планов. И когда они это делают, побег никогда не является ответом. Ты держишь оборону, или теряешь все, что имеет значение.

Лес за домом Максима не афишировал своей опасности. Он никогда этого не делал. Сосны стояли высокими, равномерными шеренгами, их стволы были прямыми, как колонны в соборе, а хвоя плела навес, глушивший звуки и фильтровавший свет в обманчивую, туманную серость.

Снег не падал уже несколько дней, но земля держала холод, как обиду, почва застыла от мороза под слоем мертвых листьев.

Это было то место, которое люди недооценивали, потому что оно выглядело упорядоченным. Потому что оно не объявляло о своих рисках, пока ты уже не потерялся в них.

Варта вошла в лесополосу, не оглядываясь. Она двигалась впереди Максима уверенным, размашистым шагом — не бежала, не нюхала бесцельно следы зайцев. Ее голова была опущена, хвост неподвижен. В свои пять лет она была полностью сформированной, ее черно-рыжая шерсть густая и обветренная, тело подтянуто жизнью, не допускавшей мягкости.

Каждый ее шаг был выверенным, она брала чуть левее от узкой звериной тропы, петлявшей между деревьями, будто шла по карте, которую могла прочитать только она.

Максим шел следом, его берцы тихо хрустели по мерзлой земле. У него не было оружия в руках — только мощный фонарь на поясе и телефон в кармане. Его правая рука, скрытая в перчатке, сжималась и разжималась, проверяя заряд аккумулятора на холоде.

Это не была миссия в старом понимании. Не было приказов от командования, не было плана эвакуации, не было «птичек» в небе. Был только направление, которое ощущалось неизбежным. Он научился за годы службы различать страх и предупреждение. Страх метался, панический и громкий. Предупреждение ждало, тихое и холодное.

Варта ждала. Все утро она мерила шагами дом, останавливаясь у того самого места у кухонного окна, возвращаясь к нему с нарастающей настойчивостью. Когда Максим наконец встал и сказал: «Показывай», она не колебалась. Она просто пошла к двери.

Они шли почти двадцать минут, тишина леса давила на уши. Затем деревья поредели.

Воздух изменился первым — на вкус он стал металлическим, затхлым, как старое железо. Затем Максим увидел это: низкое сооружение, полускрытое кустарником.

Это был старый строительный вагончик — кунг, обшитый ржавым металлом, который, вероятно, остался здесь еще с времен, когда лес только нарезали на паи. Его двери были перекошены и разбухли от влаги.

Варта остановилась за десять метров до входа. Она не подошла ближе. Она уперлась лапами в землю, глаза впились в темную щель под рамой. Максим почувствовал, как волосы на руках встают дыбом.

Внутри пахло пылью, машинным маслом и сухим, сладковатым запахом старой бумаги. Максим провел лучом фонаря по пространству. Его пульс ускорился не от паники, а от холодного азарта узнавания.

Пластиковые ящики, сложенные штабелями. Раскладной туристический стол по центру. На нем — папки, прижатые кирпичом, портативный жесткий диск с мигающим индикатором и дрон — обычный «Mavic», но из тех, что используют для разведки.

Рядом лежали две маленькие камеры — идентичные той, которую он нашел под карнизом дома на холме.

Это была не импровизация. Это был командный пункт.