Овчарка остановила машину на зимней дороге. Она не знала, что водитель с «железной рукой» пойдет ради нее до конца

Дом на холме был предложен как помощь, но помощь, как знал Максим, редко бывает бесплатной. Обычно она приходит с ценником, приклеенным снизу, который замечаешь только тогда, когда пытаешься вернуть товар.

Денис приехал ясным послеполуднем, несшим в себе хрупкий, ломкий покой ранней зимы. Небо было твердым, эмалево-голубым, натянутым над лесом, как барабан.

Максим увидел его первым из окна кухни — силуэт, выходивший из черного, отполированного седана «Тойота Камри». Машина выглядела как инопланетный корабль на фоне заснеженных сосен и разбитой грунтовки.

Он припарковался, не доезжая до ворот, будто боялся, что его шины коснутся той же грязи, что и старый пикап Максима. Воротник его пальто был поднят — жест, говоривший больше о пафосе, чем о тепле.

Денис двигался с легкой, плавной уверенностью человека, привыкшего, что его везде приветствуют, или по крайней мере слушаются. Он расправил плечи, поднял подбородок, на лице уже формировалась заученная улыбка еще до того, как он добрался до ступенек крыльца.

Он выглядел как человек, научившийся проходить проверки, никогда на самом деле им не подвергаясь.

Вблизи сходство с Надеждой Ивановной было слабым, почти призрачным. У него были те же бледно-голубые глаза, но там, где у нее была глубина пережитого горя, у него светился холодный, плоский свет — быстрый на оценку выгоды, медленный на эмпатию.

Его волосы были темными, зачесанными с агрессивной опрятностью, ни один волос не смел выбиться из строя. Лицо гладко выбрито, линия челюсти достаточно острая, чтобы внушать мысли о контроле, а не о внутренней силе.

Он был одет в дорогое шерстяное пальто поверх черной водолазки и темные брюки со стрелкой. На ногах — кожаные ботинки на тонкой подошве, абсолютно непригодные для гравия и снежной каши Старых Сосен. Все в нем кричало о порядке, навязанном сверху, а не добытом изнутри.

— Господин Приходько, — тепло произнес Денис, протягивая руку, будто они встретились на бизнес-ланче в центре Киева, а не на крыльце посреди леса. — Я Денис. Сын Надежды Ивановны. Я приехал за собаками.

Варта поднялась еще до того, как Максим успел подумать об ответе.

Она вышла из тени дверного проема, встав четко между Денисом и порогом. Ее тело было опущенным, центр тяжести сместился в доски пола. Уши направлены вперед, глаза впились в лицо Дениса.

Она не рычала. Она не лаяла. Она просто заняла пространство, которое он хотел пересечь, ее присутствие было сплошной стеной мышц и намерения. Это не был оскал. Это был блокпост.

Улыбка Дениса напряглась на долю секунды — вспышка раздражения, такая короткая, что ее пропустил бы любой менее внимательный, чем снайпер.

— Понимаете, — сказал он легко, убирая протянутую руку в карман пальто. — Это именно то, о чем я говорю. Моя мать… она привязывается. Она хочет как лучше, но не понимает, насколько опасными могут быть такие вещи. Ею пользуются.

Максим оперся плечом о косяк, скрестив руки на груди. Левая рука лежала поверх черного металла правой. Он не моргнул.

— Она попросила о помощи, Денис. Это не то же самое, что «ею пользуются».

Денис долго, картинно выдохнул, будто обремененный весом собственного терпения.

— Ей семьдесят три года, Максим. Она уже не принимает лучших решений. — Его взгляд скользнул мимо Максима к Варте, затем к дому за ней, разбирая его на атомы. — Эти собаки — осложнение. Пассив. Им нужно поехать куда-то… в более подходящее место.

Варта не пошевелила ни одним мускулом. За ней, в теплой кухне, один из щенков зашевелился — маленький, сонный писк, который, казалось, отдавался слишком громко в тишине послеполудня.

Максим почувствовал, как на него снисходит знакомая ясность. Это было сужение мира, внезапное обострение фокуса, приходившее, когда красная линия была пересечена.

— Они никуда не поедут, — сказал Максим, его голос был плоским и твердым, как бетон. — Не с тобой.

Маска сползла. Гнев вынырнул на поверхность, острый и неприкрытый, сдирая полированный лак заботливого сына. Рот Дениса сжался в жестокую линию, глаза затвердели, как кремень.

— Ты здесь чужой, — сказал он тихо, тепло полностью исчезло из его голоса. — Этому поселку не нужен герой. Ты просто турист в месте, которого не понимаешь. Ты не знаешь, с кем связываешься.

Максим внимательно наблюдал за ним, фиксируя смену стойки, сжатые кулаки в карманах. Когда Денис отступил, возвращая своему лицу маску нейтральности, вред уже был нанесен. Угроза была озвучена.

Денис развернулся без лишнего слова и пошел к своей машине, гравий хрустел под обувью, которая никогда не предназначалась для грубого грунта. Он уехал слишком быстро, подняв облако пыли, висевшее в воздухе еще долго после того, как он исчез.

В тот вечер Максим сидел на кухне долго после наступления темноты. Перед ним были разложены бумаги — публичные записи, кадастровые карты, распечатанные электронные письма.

Он не вел расследование так, как это показывают в фильмах; не было драматических сцен взлома серверов или таинственных информаторов на парковках. Это была скучная, методичная работа. Он искал паттерны. Он отслеживал связи.

ООО «Гринвуд Эстейт» всплывало снова и снова. Его название было вплетено через фиктивные фирмы, ООО-«однодневки» и сомнительные кооперативы, кружившие вокруг земли Надежды Ивановны, как стая терпеливых стервятников. Имя Дениса всплывало там, где нужны были подписи, где давление применялось ближе к дому.

Максим понял, что ему не нужно быть юристом, чтобы увидеть схему. Но ему нужен был кто-то, кто мог бы свободно говорить на этом языке, если он хотел это остановить.

Марина встретила его в придорожном кафе на следующее утро. Она влетела в зал, стряхивая снег с куртки, и плюхнулась на диванчик напротив него, уже держа в руках потертый блокнот и ручку.

Ей было чуть за тридцать, черты лица острые, короткие темно-русые волосы небрежно заправлены за уши. Глаза цепкие, внимательные. Она была одета в теплый пуховик и массивные ботинки — униформа человека, предпочитающего факты внешности.

Марина была местной активисткой и юристом-самоучкой, которая уже несколько лет портила кровь застройщикам в районе.

— Я слышала, у вас проблемы с «Гринвудом», — сказала она без прелюдий, кивая официантке на кофе.

Максим оценил эффективность. Он изложил то, что знал, держа эмоции при себе. Он рассказал о камере, о подставных компаниях, о давлении на Надежду Ивановну.

Марина слушала, ее ручка быстро двигалась по странице в скорописи, которую могла прочитать только она, лицо становилось все более сосредоточенным.

— «Гринвуд» не любит дневного света, — сказала она, постукивая ручкой по столу. — Если они давят через Дениса, это значит, что они хотят землю дешево и тихо. Они не хотят общественных слушаний, не хотят шума в соцсетях.

— А собаки? — спросил Максим.