Овчарка остановила машину на зимней дороге. Она не знала, что водитель с «железной рукой» пойдет ради нее до конца
Варта двинулась к входной двери, затем остановилась. Она не залаяла. Вместо этого она повернулась к нему и посмотрела взглядом настолько пристальным, что он граничил с человеческим. Она сделала два шага к нему, затем снова к двери. Точно. Намеренно. Иди за мной.
Максим медленно поднялся, каждое чувство обострилось до лезвия бритвы. Он подошел к двери, открыл ее и вышел на крыльцо.
Вечерний воздух был неподвижным, тяжелым от запаха приближающегося снега. Деревья стояли неподвижно. Не было фар, разрезающих темноту, не было голосов — ничего, что оправдывало бы тревогу.
Тем не менее Варта оставалась напряженной рядом с ним, ее янтарный взгляд был прикован к далекому изгибу дороги, где та исчезала в деревьях.
Долгую минуту Максим стоял там с ней, тишина давила на барабанные перепонки. Затем, так же внезапно, как и начала, Варта расслабилась. Она выдохнула — резкое фырканье воздухом — и вернулась внутрь, улегшись возле щенков. Она сделала глубокий вдох, которого не делала с момента прибытия.
Максим остался на крыльце, встревоженный. Он не верил в приметы. Он верил в паттерны, в причину и следствие. И что-то, он был уверен, только что задело край его периметра.
В ту ночь сон давался труднее. Около полуночи он услышал, как Варта снова двигается. На этот раз она не пошла к двери. Она тихо подошла к его креслу и села, плечом прижавшись к его колену.
Максим положил руку ей на голову, не задумываясь, погрузив пальцы — живые, теплые пальцы левой руки — в густой мех.
Она была теплой, твердой, неоспоримо реальной.
— Ладно, — тихо сказал он темноте. — Разберемся. —
За окном Старые Сосны спали под покрывалом хвои, не подозревая, что что-то давно похороненное начало всплывать на поверхность, ведомое не шумом или силой, а тихой настойчивостью собаки, которая точно знала, когда ждать, а когда действовать.
Три дня спустя после визита в ветклинику, стук в дверь раздался сразу после полудня. Он был мягким и осторожным, будто человек по ту сторону не хотел беспокоить дом больше, чем необходимо.
Максим был на кухне, грел воду. Варта поднялась мгновенно. Не с тревогой, а с фокусированным, интенсивным вниманием. Ее тело развернулось к двери. Максим вытер руки полотенцем и пошел открывать.
Женщина, стоявшая на крыльце, выглядела старше семидесяти, хотя не была немощной. Она была невысокой и худощавой, ее осанка немного сгорбленная, но не сломленная, будто возраст согнул ее, но не разбил стержень.
Ее волосы, мягкого серебристо-серого цвета, были собраны в низкий пучок. Лицо покрыто морщинами, но глаза цвета выцветшего голубого фарфора были ясными.
Она была одета в тяжелое шерстяное пальто оливкового цвета — добротное, но явно купленное еще в девяностых. Кремовый шарф, аккуратно завязанный вокруг шеи, и практичные темные ботинки, припорошенные солью с дороги. Ее руки были без перчаток, пальцы бледные и дрожали — Максим понял, что не от холода, а от сдерживаемых эмоций.
Она не назвалась. Она не сделала шаг вперед. Она просто смотрела мимо Максима, вглядываясь в полумрак коридора.
— Они живы? — спросила она. Ее голос был едва слышен за шумом ветра в соснах, хрупким от страха.
Максим придержал дверь, блокируя ветер, но предлагая вход. Он изучал ее лицо так, как изучал незнакомую местность, замечая детали, которые не лгут: напряжение вокруг рта, то, как ее глаза бегали по полу, будто готовясь к удару.
Он кивнул один раз.
— Живы.
Женщина закрыла глаза на короткое мгновение, и облегчение было настолько мгновенным, настолько висцеральным, что, казалось, опустошило ее. Когда она снова открыла их, там блестела влага, но она не позволила слезам упасть.
— Спасибо, — сказала она. Слово звучало так, будто ждало очень долго, чтобы быть произнесенным.
Ее звали, как она объяснила, когда Максим отступил, чтобы впустить ее, Надежда Ивановна. Имя подходило ей — простое, сильное, с привкусом прошлых эпох.
В доме она остановилась, не доходя до ковра в гостиной, будто для полного входа требовалось разрешение, которого она еще не заслужила. Варта подошла к ней размеренными шагами и остановилась на расстоянии вытянутой руки, наблюдая.
Надежда Ивановна медленно опустилась на одно колено, движение было скованным, но привычным. Она протянула руку ладонью вниз, позволяя собаке сделать выбор. Варта понюхала, ее хвост сделал один медленный взмах, а затем она мягко ткнулась мокрым носом в пальцы женщины.
Надежда Ивановна судорожно выдохнула и сжала губы — беззвучное рыдание, сдержанное силой воли. Она не бросилась к щенкам, не хватала собаку. Она просто оставалась там, вдыхая их запах, будто сама близость была достаточной, чтобы заставить ее сердце биться.
История Надежды Ивановны складывалась кусками, не отрепетированная, но стертая до гладкости постоянным повторением в собственной голове. Она вырастила Варту из щенка. Малыши родились за ее маленьким домом на краю поселка, под решетчатой верандой.
Она планировала оставить их всех. Знала цену, усилия. Но у ее сына, Дениса, были другие планы.
Она говорила о нем без прикрас, что делало описание еще более сокрушительным. Денис был мужчиной лет сорока, всегда опрятно одет, с модной стрижкой и улыбкой, которая легко появлялась, когда ему что-то было нужно. Типичный «решала» нового времени — вежливый с чужими и нетерпеливый с теми, кто от него зависел.
После смерти отца что-то в Денисе ожесточилось. Он начал измерять мир только активами — тем, что можно защитить, заложить или продать. Он сказал ей, что собаки — это бремя. Отвлечение. Слабость, которую она не может себе позволить с ее пенсией.
— Он забрал их одним утром, пока я была в церкви, — сказала Надежда Ивановна, ее руки так крепко сжались на коленях, что костяшки побелели. — Я не знала, куда он поехал. Я искала везде. В приюте, в клинике. Я думала…
