Овчарка остановила машину на зимней дороге. Она не знала, что водитель с «железной рукой» пойдет ради нее до конца

Уши оставались навостренными, поворачиваясь, как радары, пока она составляла карту незнакомого интерьера: гудение холодильника «Днепр», капанье крана, запах одинокого мужчины и оружейной смазки.

Только когда Максим сел на корточки, она сдвинулась с места. Она улеглась возле коробки с осторожной тщательностью, свернувшись вокруг нее живым барьером. Напряжение в ее плечах спало на толику — достаточно, чтобы Максим это заметил.

Он подождал мгновение, наблюдая за ней, а затем тихо произнес, глядя на букву «В» на ржавом жетоне:

— Варта.

Имя удивило его настолько же, насколько оно ей подходило. Варта. Не просто охрана, а состояние постоянной готовности. Собака подняла голову, ее янтарные глаза встретились с его взглядом и не отвели его. Максим кивнул один раз, будто было подписано взаимное соглашение.

Щенкам тоже нужны были имена. Что-то простое, что не требовало бы от них слишком многого, пока они еще учились существовать в мире, который встретил их так грубо. Самого маленького, темнее других, с шерстью, похожей на разлитую тушь, он назвал Мика.

Того, что с беспокойными лапами, который даже во сне пытался перелезть через братьев и сестер, он назвал Пип — потому что тот пищал громче всех. Третью, более тихую, с бледным пятном на груди, похожим на отпечаток пальца, он назвал Юна.

Варта наблюдала за процессом, слегка склонив голову, ее выражение было нечитаемым, но удивительно внимательным.

Первая ночь прошла урывками. Максим еще не доверял кровати в спальне — слишком мягкая, слишком уязвимая — поэтому спал в кресле у обогревателя. Берцы оставались зашнурованными, протез он не снимал — старая привычка быть готовым к рывку. Он часто просыпался: иногда от тихого поскуливания щенка, иногда от тишины, давившей на уши.

Каждый раз, когда его глаза резко открывались, Варта уже не спала. Она наблюдала за комнатой, дыхание ровное, взгляд перемещался между входной дверью и им.

Однажды, в самой глубокой части ночи — в «собачью вахту» перед рассветом — он вздрогнул от сна, который не мог вспомнить, сердце колотилось о ребра по причинам, оставшимся в другой жизни, на Донбассе. Варта поднялась мгновенно. Она не лаяла; она просто встала между ним и темнотой коридора, ее фигура спокойная, ее присутствие — заземляющий провод.

Он подождал, пока адреналин отступит, прежде чем выдохнуть.

— Я в норме, — прошептал он. Она, казалось, поверила ему, в конце концов улегшись обратно.

Утро принесло бледный, водянистый свет и суровую реальность логистики. Максим осторожно поехал в центр поселка. Варта сидела часовым на заднем сиденье, щенки были надежно закреплены в ногах.

Старые Сосны открывались кусками: сетевой супермаркет с грязными от снежной каши ступенями, отделение «Новой Почты», возле которого курили водители, и старенькая аптека с вывеской, помнившей еще девяностые.

Люди на тротуаре бросали взгляды на его пикап без особого интереса — военных машин здесь хватало. Но когда они замечали собаку, то смотрели второй раз. Немецкая овчарка с такой интенсивностью во взгляде притягивала внимание.

Ветеринарный кабинет располагался на окраине, в пристройке к жилому дому. Внутри пахло антисептиком, мокрой шерстью и дешевым кофе. Врач, женщина лет пятидесяти пяти по имени Татьяна Сергеевна, встретила Максима с профессиональной теплотой, но без лишних эмоций.

Она была высокой, худощавой, ее седые волосы были собраны в строгий, практичный узел. Ее движения были экономными — результат лет практики. Она обладала той спокойной уверенностью, которая не требует светских разговоров, чтобы заполнить тишину.

— Они маленькие, — сказала она после осмотра щенков, слушая сердце Мики. Ее голос был спокойным, но сосредоточенным. — Слишком маленькие для такой погоды. Обезвожены, есть признаки переохлаждения, но они бойцы. Выживут.

Варта стояла рядом, ее глаза были прикованы к рукам врача. Она не рычала и не ощетинивалась, но и не расслаблялась. Она оценивала уровень угрозы каждого прикосновения.

Максим держал свою бионическую руку на ее холке — холодный металл на теплой шерсти. Когда Татьяна Сергеевна потянулась проверить старый, лысый след вокруг шеи Варты, она замерла, глубоко нахмурив брови.

— Я видела это раньше, — тихо сказала она, проводя большим пальцем по шраму. — Не собаку. Ситуацию.

Она подняла глаза на Максима, взгляд стал острым.

— На прошлой неделе приходила женщина. Спрашивала о немецкой овчарке и трех щенках. Пожилая дама. Она была… в отчаянии. Очень волновалась.

Максим почувствовал едва заметный сдвиг внутри, тихий щелчок затвора, становящегося на место.

— Она оставила имя?

— Нет, — Татьяна Сергеевна покачала головой. — Но она задавала все «неправильные» вопросы для человека, который хотел от них избавиться. Она спрашивала, не приносил ли их кто-то другой. Она боялась не за себя, а за них.

Максим оставил врачу свое имя и номер телефона. Она записала их в блокнот без комментариев, ее выражение было задумчивым. Она знала, как и он, что в таком городке, как Старые Сосны, секреты не живут долго.

Наступившие дни вошли в ритм, который Максим не ожидал не то что полюбить, а даже вытерпеть. Кормление каждые несколько часов, горы стирки, постоянная уборка и короткие прогулки по периметру леса, где земля была твердой, а тишина глубокой.

Максим обнаружил, что усталость от заботы отличается от усталости от бдительности. Эта оставляла мышцы уставшими, но разум — удивительно ясным.

Варта адаптировалась с пугающей скоростью. Она выучила звуки дома — специфический скрип третьей ступеньки крыльца, металлическое тиканье котла, когда тот остывал. Ночью она занимала позицию так, чтобы видеть и входную дверь, и Максима.

Днем она была его тенью, переходя из комнаты в комнату, никогда не путаясь под ногами, но всегда находясь достаточно близко для защиты.

Именно на четвертый вечер наступил тот момент — точка невозврата, когда любопытство превратилось во что-то более тяжелое.

Солнце почти село, окрасив верхушки сосен в цвет синяков и золота, когда Варта резко поднялась со своего места у щенков. Ее уши навострились, тело стало твердым, как камень. Максим поднял взгляд от кухонного стола, пульс подскочил рефлекторно.

— Что такое? — спросил он тихо. Он знал, что она не ответит, но также знал, что она не реагирует на белку.