Овчарка остановила машину на зимней дороге. Она не знала, что водитель с «железной рукой» пойдет ради нее до конца

Холод ударил его, как пощечина. Максим проигнорировал это, сокращая дистанцию до собаки длинными, решительными шагами. Он держал осанку расслабленной, левую ладонь открытой. Правая рука — черный металл — оставалась опущенной.

Немецкая овчарка следила за ним, поворачивая голову, но не скалила зубы. Она не рычала.

Вблизи реальность ее состояния была жестокой. Он видел ребра, выпирающие под тяжелой шерстью, видел, как дрожали ее лапы от истощения. Слабый, лысый след опоясывал ее шею — шрам от веревки или ошейника, который был слишком тугим слишком долго.

— Ты сделала это намеренно, да? — пробормотал Максим. Это не было обвинением, это была констатация факта.

Он присел у пенопластового короба. Его правая, механическая рука с легким жужжанием согнулась в локте. Щенки были невероятно малы, их глаза едва открылись, мех мягкий и неравномерный. Они издали слабое пищание от внезапного порыва холодного воздуха, инстинктивно прижимаясь друг к другу.

Не раздумывая, Максим стянул с себя тяжелую куртку. Он обернул тканью коробку, осторожно, но крепко заправляя края, чтобы сохранить тепло. Затем поднял этот сверток.

Металлические пальцы протеза сжали край пенопласта с выверенной нежностью — датчики давления сработали идеально, не повредив хрупкий груз.

В тот момент, когда он взял вес, собака встала. Она двигалась с плавной грацией, противоречившей ее голоду, отступая назад, чтобы дать ему пространство.

Когда Максим развернулся и пошел к машине, она пошла за ним. Никаких колебаний. Она запрыгнула на заднее сиденье и села, держа идеальную осанку, будто репетировала эту эвакуацию десятки раз.

Максим замер, держа руку на двери, пораженный абсолютной уверенностью ее действий. Это была не надежда. Это было ожидание выполнения приказа.

Когда он вернулся на трассу, солнце поймало тусклый блеск на шее собаки. Металлический жетон свисал со старого кожаного ошейника, поверхность была побита и изъедена ржавчиной. Только одна буква осталась читаемой, выбитая достаточно глубоко, чтобы пережить годы небрежности.

Буква «В».

Дорога простиралась перед ними. Стена сосен в конце концов уступила место открытым полям, присыпанным серебристым инеем. Обогреватель пикапа гудел, наполняя кабину теплым воздухом.

На заднем сиденье немецкая овчарка отказывалась ложиться. Она сидела ровно, глядя вперед, продолжая вахту.

Через пятнадцать минут Максим почувствовал это. Знакомое покалывание в затылке. Ощущение, что тебя оценивают.

Он взглянул в зеркало. Собака повернула голову. Она смотрела на него не с мольбой, а с глубоким, расчетливым интеллектом. Она наклонилась вперед, вытянув шею, и прижала одну тяжелую лапу к спинке водительского сиденья, как раз между его лопатками.

Прикосновение было мягким, но преднамеренным. Сигнал. «Я здесь. Ты здесь. Мы движемся».

Пальцы Максима — и живые, и титановые — сильнее сжали руль. Он заметил «карман» впереди и резко свернул туда, глуша двигатель. Сердце колотилось чуть сильнее, чем того требовала ситуация.

Он прижался лбом к рулю на секунду, глубоко вдыхая носом и выдыхая ртом. Заземление. Техника, которую он выучил там, где паника означала смерть. Когда он поднял голову, собака не двигалась. Ее лапа все еще лежала на спинке сиденья, стабильная точка контакта.

— Ладно, — сказал он, голос был хриплым. — Я тебя вижу. Все чисто.

Он открыл дверь и вышел, сканируя периметр — обочину, лесополосу, пустую дорогу. Ничего. Только зимняя тишина.

Когда он сел обратно, напряжение между лопатками исчезло. Собака убрала лапу и, наконец, неуверенно опустилась на сиденье. Ее смена закончилась. Остальную часть дороги до Старых Сосен они ехали в молчаливом согласии.

Когда Максим свернул на узкую гравийную дорогу, ведшую к окраине поселка, солнце уже поднялось в зенит, свет стал резким и разоблачающим. Он заехал во двор небольшого арендованного дома, притулившегося к самой стене леса. Это была простая постройка, ничем не примечательная, именно поэтому она ему и понравилась.

Он занес пенопластовый бокс внутрь, двигаясь с осторожностью сапера. Поставил его у обогревателя на кухне. Щенки зашевелились, их тонкий писк наполнил тихое пространство. Немецкая овчарка зашла следом, остановившись на пороге, чтобы осмотреть комнату.

Максим выпрямился и встретился с ней взглядом.

— Можете остаться, — сказал он, и уверенность в собственном голосе его удивила. — Пока что.

Уши собаки дернулись. Она полностью зашла на кухню и легла у коробки, обернув свое тело вокруг нее, как защитный барьер. Максим смотрел, как замедляется ее дыхание, как напряжение капля за каплей вытекает из ее тела. Будто она держала себя в руках только силой воли, а теперь, наконец, могла позволить себе слабость.

Он опустился на деревянный стул напротив нее, положив правую, металлическую руку на стол. Волна усталости накрыла его. За окном ветер шептал сквозь сосны. Внутри четыре жизни дышали в хрупком, синхронном ритме.

Максим еще не знал полного имени собаки. Он не знал, что ржавая буква «В» на ошейнике была предупреждением. Он не знал, что выбор, сделанный на обочине замерзшей трассы, запустит цепную реакцию, которая выйдет далеко за пределы этого маленького дома.

Все, что он знал — это то, что впервые за полгода что-то пробило броню его оцепенения. Это что-то не требовало его внимания выстрелами или взрывами, а лишь тихим, неоспоримым доверием.

А именно так, как подсказывал опыт, обычно и начинаются самые большие проблемы.

Максим занес собак в дом именно тогда, когда зимнее солнце начало тяжело клониться к западу, отбрасывая длинные, фиолетовые тени на снег. Его временное жилье было скромным до анонимности — одноэтажная «финская» хижина, обшитая серым сайдингом, которая, казалось, впитывала сумерки, а не отражала их. Узкая веранда смотрела на лесополосу, предлагая вид исключительно на тишину.

Окна ловили умирающий свет лишь на мгновение, прежде чем лес поглощал его. Сосны подступали к дому с трех сторон, их высокие стволы образовывали природный частокол, блокировавший ветер и глушивший звуки внешнего мира — гул далекой трассы, лай соседских псов.

Это было жилье, которое выбирают люди, не желающие быть замеченными, или те, кому нужно, чтобы мир ощущался чуть дальше, чем он есть на самом деле.

Внутри тепло разливалось медленно. Старый газовый котел тихо гудел в углу. Максим поставил пенопластовый короб у батареи, осторожно повернув его так, чтобы теплый воздух достигал щенков, но не перегревал их.

Он двигался с методичной точностью, каждое движение было выверено и взвешено, словно малейшая ошибка могла детонировать что-то невидимое.

Щенки зашевелились, мягкие, мяукающие звуки поднялись из импровизированного гнезда. Они были худыми, неуверенными существами, но живыми. Максим присел возле них, опираясь на колено. Его левая, живая рука коснулась теплого меха, в то время как правая, механическая, оставалась неподвижной на бедре.

Он считал их вдохи так, как когда-то считал секунды между «выходами» вражеской артиллерии.

Овчарка полностью зашла в дом и замерла, ее нос работал, анализируя воздух, каталогизируя пространство. Она была среднего размера, подтянутая под густой черно-рыжей шерстью, ее движения были экономными и контролируемыми.