Военный вернулся с «нуля» раньше и кровь застыла в жилах! На его дворе – группа оповещения с похоронкой и жена в черном платке…
В доме наконец стало тихо. Понадобилось еще два часа, чтобы офицеры и медики уехали. Были подписаны какие-то протоколы, даны какие-то объяснения, высказаны бесчисленные извинения, которые звучали как белый шум.
Мама Елены, жившая в Борисполе, уже мчалась к ним на такси, узнав новость по телефону. Она плакала так, что не могла говорить, и Елена едва уговорила ее не кричать водителю, чтобы тот ехал быстрее.
Родители Максима, которые только что прилетели в Польшу и уже садились в автобус до Киева, получили звонок от сына. Отец, услышав голос Максима, просто выронил телефон на асфальт. Мать рыдала в трубку так, что это слышали, наверное, все пассажиры рейса «Варшава-Киев».
Теперь, в тишине их гостиной, Максим и Елена сидели молча. Вечернее солнце заливало комнату густым янтарным светом, в котором кружились пылинки. Никто из них не двигался, чтобы включить свет.
— Я купила тебе гроб, — вдруг сказала Елена. Ее голос был пустым, лишенным эмоций, словно она читала список покупок. Она сидела, поджав ноги, в углу дивана, крепко прижимая к груди диванную подушку.
Максим почувствовал, как холод пробежал по спине.
— Лена, не надо…
— Нет, дай я скажу, — она посмотрела на него, и в сумерках ее лицо казалось старше ее тридцати лет. — Я выбрала дубовый, лакированный. Ритуальный агент был таким вежливым… Он показывал мне каталоги, рассказывал о фурнитуре, о ткани внутри, будто мы выбирали новые шторы на кухню.
Она сделала паузу, глотнув воздуха.
— Я выбрала с синей бархатной обивкой. Тебе всегда шел синий. И я подготовила твою одежду. Парадный китель. Нашла его в шкафу, отвезла в химчистку на Позняках, чтобы его отпарили. Я держала этот китель в руках и пыталась вспомнить, когда ты его в последний раз надевал. На свадьбу Андрея, кажется? Ты был такой красивый тогда.
— Елена…
— Я написала некролог, Максим, — ее голос сорвался, но она продолжала. — Я сидела на кухне с ноутбуком и писала текст для Facebook. Знаешь, тот самый пост, который все пишут. Черно-белое фото, свеча… Я писала о твоей жизни. О том, как ты любил футбол, как пошел добровольцем в двадцать втором, как мы мечтали поехать в Карпаты после победы. Как можно вместить жизнь человека, которого любишь, в три абзаца текста для соцсетей?
Максим пересел ближе, хотел обнять ее, но она выставила руку, останавливая его. Ей нужно было это выговорить.
— Я позвонила твоей тете Марии и сказала, что ты погиб. Она кричала… просто кричала в трубку. Я позвонила твоему лучшему другу, Виталику. Он не взял трубку, и мне пришлось надиктовывать это на голосовую почту. «Виталик, Макса больше нет». Я сказала это роботу-автоответчику.
— Я нашла все документы, — перечисляла она, загибая пальцы. — Свидетельство о браке, твой паспорт, военный билет. Я начала собирать папку для военкомата, чтобы получить выплаты. Я ненавидела себя в тот момент, но все говорили: «Нужно оформить документы, пока есть время». Я заказывала поминальный обед в кафе возле кладбища. Я выбирала меню. Борщ, пампушки, пирожки с вишней.
Каждое ее слово было как выстрел. Максим чувствовал физическую боль от того, что она пережила.
— Я не могла есть, — продолжала она, слова сыпались из нее все быстрее. — Мама привезла котлеты в среду, я сидела над ними час и просто смотрела. Я не могла спать в нашей постели. Она казалась огромной и пустой. Я спала здесь, на диване, три ночи. Положила рядом твою футболку, которую ты оставил в прошлый раз. Она еще пахла тобой.
Слезы катились по ее щекам, но голос оставался жутко спокойным. Максим узнал это состояние: шок, глубокая травма, странное спокойствие, которое наступает, когда человек исчерпал все ресурсы боли.
— Я репетировала речь для прощания, — прошептала она. — Стояла перед зеркалом в ванной и пыталась сказать: «Он был лучшим мужем». Но каждый раз захлебывалась слезами. У меня в телефоне, в заметках, сохранено три варианта речи для твоих похорон.
— Прости меня, — прошептал Максим. — Прости, что я не позвонил, когда выехал.
