Военный вернулся с «нуля» раньше и кровь застыла в жилах! На его дворе – группа оповещения с похоронкой и жена в черном платке…
— В предварительном списке потерь значился «М. Ткаченко», — продолжил полковник, и в его голосе слышался не столько официоз, сколько человеческое отчаяние. — Ваш тезка, Давид, был записан как «Д. Ткаченко». Но в хаосе эвакуации, когда раненых и погибших свозили на стабпункт, документы перепутались. Офицер учета увидел фамилию «Ткаченко», поднял ваше личное дело, которое было активным в этом секторе, и… запустил процедуру оповещения.
— Четыре дня назад, — перебил Максим. — Но бой был шесть дней назад. Это 48 часов. А как же ДНК? Как же стоматологическая карта? Тело же должны были осмотреть в морге Днепра или Харькова перед тем, как звонить жене!
Полковник нахмурился.
— Экспертиза ДНК была назначена. Но кто-то в цепочке командования решил ускорить процесс. На нас давят, чтобы семьи узнавали быстрее, чтобы не через Facebook… Кто-то хотел как лучше, а получилось… Нарушили протокол. Будет расследование, я вам обещаю. Головы полетят.
Максим думал об этих двух сутках. 48 часов, которые должны были уйти на проверку, сверку, тройной контроль. Вместо этого какая-то тыловая крыса решила выслужиться скоростью, и Елена заплатила за это самую высокую цену.
Он повернулся к жене, взял ее лицо в свои ладони.
— Лена, расскажи мне все. Что они тебе говорили?
Ее лицо было бледным, глаза опухли от слез. Елена сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.
— Они пришли во вторник днем. Трое. Полковник, психолог и медик. Позвонили в ворота. Я как раз поливала цветы… — голос ее сорвался. — Они были такие официальные, такие осторожные. Вручили мне «Извещение о смерти». Эту бумажку с печатью…»
Она закрыла глаза.
— Мы начали готовиться к похоронам. Они должны были быть завтра, в субботу, на Аллее Славы на Берковецком кладбище. Твои родители прилетели из Германии сегодня утром. Твоя сестра едет поездом из Львова. Я позвонила всем, Максим. Твоему бригадиру на стройке. Нашим друзьям. Я написала пост… Господи, я написала пост в Facebook, что тебя больше нет.
Реальность ударила Максима под дых. Его родители, сестра, друзья, коллеги — все они сейчас оплакували его. Все они готовили черную одежду на завтра.
— Мы уже занимаемся оповещением родных, — быстро вставил полковник. — Обзваниваем всех. Ваши родители узнают, что вы живы, в течение часа. Мы дадим официальное опровержение.
— Опровержение? — Максим резко встал, не в силах усидеть на месте. Он прошелся по комнате. — Господин полковник, при всем уважении, вы не можете это просто «опровергнуть». Моя жена четыре дня считала себя вдовой. Она выбирала гроб! Четыре дня!
Елена тоже встала, подошла к нему.
— Максим, тихо. Главное, что ты здесь. Живой.
Но Максим видел ее глаза. Травма этих дней въелась в нее. Она выглядела иначе, чем во время их видеозвонков: старше, изможденной, угасшей.
— А что с Давидом Ткаченко и тем парнем, Ткачуком? — спросил Максим, заставляя себя собраться. — Их семьи знают? Их оповестили правильно?
— Да, — тяжело выдохнул полковник. — Как только ошибка вскрылась сегодня утром — когда ваш командир подтвердил, что вы живы и оформляете отпуск — мы немедленно запустили протокол для тех семей. К ним поехали группы оповещения.
Максим застыл. Значит, пока он ехал в такси домой, две другие семьи только сейчас узнавали, что их мужья и сыновья погибли. Жестокая лотерея войны.
— Я знал Давида, — тихо сказал Максим. — Пересекались пару раз. У него жена и двое детей, кажется. Школьники.
В комнате воцарилась тишина. Все понимали, что это значит. Двое детей, которые только что потеряли отца, и женщина, которая только сейчас погружается в тот ад, из которого Елена только что вынырнула.
— Когда вы поняли? — вдруг спросила Елена, глядя на офицеров. — Когда вы поняли, что это не Максим?
— Сьогодні вранці, — відповів капелан. — Прийшли результати ДНК-експертизи з Дніпра. Вони не збіглися. Коли почали перевіряти повторно, зрозуміли помилку в прізвищах. Ми вже їхали до вас, щоб узгодити деталі завтрашньої церемонії прощання на цвинтарі… коли нам подзвонили й наказали скасувати все.
— Но вы приехали все равно, — сказал Максим.
— Мы не могли сказать госпоже Елене по телефону, что ее муж «воскрес», — объяснил полковник. — Это было бы бесчеловечно. Мы ждали здесь. Мы не знали, где вы. Из части сообщили, что вы уже выехали, но телефон был вне зоны.
— Они здесь уже час, — тихо добавила Елена. — Ждали. А я думала, мы будем обсуждать меню поминального обеда.
Максим снова обнял ее, и на этот раз она разрыдалась в полный голос — громко, страшно, выпуская всю боль наружу. Он держал ее, пока она плакала, и поверх ее головы встретился взглядом с полковником Бондарем.
— Я хочу фамилии, — сказал Максим шепотом, но его голос был твердым, как сталь. — Я хочу знать каждого в этой цепочке, кто поставил подпись под моей смертью без надлежащей идентификации. Я хочу служебное расследование.
— Вы его получите, — кивнул полковник. — Даю слово офицера.
Но пока Максим держал жену, чувствуя, как ее слезы второй раз за день мочат его форму, он знал: никакое расследование не вернет утраченного. Они убили его в сердце Елены, а затем вернули к жизни. Но некоторые воскрешения, как начинал понимать Максим, имеют горький привкус чужой смерти.
