Военный вернулся с «нуля» раньше и кровь застыла в жилах! На его дворе – группа оповещения с похоронкой и жена в черном платке…

Руки Максима сжались вокруг нее в замок. Через ее плечо он видел, как военные на его дворе стоят в гробовой тишине. Медик опустил чемоданчик на траву. Капеллан уже доставал телефон, лихорадочно набирая чей-то номер — вероятно, доложить командованию о невозможной ситуации, с которой они только что столкнулись.

Максим погрузил лицо в волосы Елены, вдыхая знакомый запах ее шампуню, чувствуя реальность ее тела в своих руках. Он был дома. Он был жив.

Но, стоя посреди улицы, обнимая жену, которую только что «похоронили» заживо, и глядя на растерянных офицеров, он понял: то возвращение, о котором он мечтал 18 месяцев, разбилось вдребезги.

Что-то случилось. Что-то ужасное и непостижимое. И он должен был выяснить, кто посмел похоронить его, пока он был еще жив.

Гостиная их дома никогда не казалась такой тесной. Полковник Бондарь сидел на краешке дивана, который Елена купила на распродаже в IKEA еще до войны, и его парадный китель выглядел странно чужеродным на фоне светлых стен и вышитых подушек.

Рядом, в кресле, устроился военный капеллан, отец Андрей — крепкий мужчина с добрыми, но усталыми глазами. Двое других офицеров группы оповещения стояли у дверей, как часовые, опустив головы.

Остальное сопровождение и медиков попросили подождать на улице. Максим сидел рядом с Еленой на небольшом диванчике. Их пальцы переплелись так крепко, что костяшки побелели.

Она не отпускала его ни на секунду с того момента, как он вышел из такси, будто боялась, что если разомкнет руки — он растворится в воздухе, как марево. Каждую минуту она бросала на него быстрый, испуганный взгляд, проверяя, настоящий ли он, дышит ли.

— Штаб-сержант Ткаченко, — начал полковник Бондарь. Его голос был глухим, каждое слово давалось с трудом. — Слово «извините» здесь ничего не стоит, я это понимаю. Но я начну с него. Произошла ужасная ошибка в системе учета и идентификации потерь.

Максим почувствовал, как Елена вздрогнула всем телом. Он знал, что она прожила с этой «ошибкой» последние четыре дня. Четыре дня ада, который он даже не мог себе представить.

— Объясните, как это произошло, господин полковник, — сказал Максим, сжав челюсти так, что заболели зубы. — Пошагово.

Полковник открыл папку на коленях, хотя Максим видел — он знает этот рапорт наизусть.

— Это произошло шесть дней назад. Сектор под Покровском. Эвакуационная группа попала под плотный артиллерийский обстрел, а затем — под атаку FPV-дронов. Машина сгорела дотла. Двое погибших. Обоих идентифицировали предварительно по остаткам документов и жетонам, найденным рядом с местом удара.

Максим хорошо знал тот район. Ад на земле.

— Один из погибших был идентифицирован как сержант Давид Ткаченко, 3-я штурмовая, — полковник сделал паузу, и Максим почувствовал, как желудок скрутило узлом. — Другой — солдат Яков Ткачук, то же направление.

— Ткаченко и Ткачук, — медленно произнес Максим. — И я — Ткаченко.

— Похожие фамилии. Инициалы, — тихо добавил капеллан. — Процесс идентификации был осложнен состоянием тел. Жетоны были оплавлены. Предварительный рапорт с поля боя составлялся в условиях непрерывного обстрела. Кто-то в штабе сектора допустил роковую ошибку.

Елена всхлипнула, прижимаясь к плечу мужа.

— Они сказали мне, что это был прямой прилет, — прошептала она. — Сказали, что ты погиб мгновенно, что ты не мучился.

Максим прижал ее сильнее, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Как это вообще возможно? Как можно оповестить не ту семью?